Но возвращаюсь к Корсини. За чайным столом ее посадили рядом с Софи Кавос. Они обе одних лет, обе полуитальянки (русские матери и итальянцы отцы), обе дочери архитекторов, вот в этом их сходство. Несходство же в том, что одна была в — светлом шелковом платье с розовыми ленточками и в модной прическе, другая в простом черном шерстяном, без всяких украшений, и стриженая. Одна еще не вышла из-под крыла матери, другая по матери уж сирота и пользуется некоторой свободой, дозволенной отцом, выходит одна, посещает университет, окружена молодежью, студентами.
Обе они несколько времени молча поглядывали друг на друга, одна на черное платье и стриженую голову, другая на модный наряд и модную прическу; наконец, Катенька заговорила первая. «Интересуетесь вы наукой?» — спросила она свою соседку. Та даже вздрогнула, кажется. «Да», — отвечала она робким голосом; потом спохватилась и прибавила: только мало, не так, как вы». — «Ах, и я мало, совсем не столько, как вы думаете», — отвечала Катенька.
Мне ужасно понравилось это начало, но обе замолчали, исчерпав, по-видимому, весь вопрос о науке. Однако вскоре Sophie начала опять: «Много вы выезжаете?» — спросила она в свою очередь и по своей специальности. «Я-то? — с живостью переспросила Катенька. — Ах, нет, нет, нет! Во всяком случае, не так, как вы…»
Меня отозвали, и, к сожалению, я конца не дослушала. Когда я вернулась снова, около Sophie сидел уже влюбленный в нее Николай Миллер, а Катенька горячо спорила с Полонским о женском вопросе, а с Иваном Карловичем об ангелах вообще и в живописи в особенности. Видно, что у Катеньки есть ключ к азбуке наших современных вопросов, но она слишком торопится читать. Она студент; как для студентов, так и для нее — вопросы эти главное в жизни, даже самая жизнь.
Sophie не развита, но и Катенька не развита, она только еще развивается.
Она точно наш Андрюша, который также владеет ключом к этой цифирной грамоте, и со всем пылом молодости кинулся ее разбирать.
Выучиться этой азбуке не трудно, Sophie может, если захочет.
Во всяком случае, Катенька прелестна, но и грустно как-то за нее. Куда, куда? — думается, глядя на нее. — И ты ждешь каких-то чудных результатов! И вдруг увидишь голую, неизмеримую степь или вечный, утомительный праздник, и сломишься или отступишь.
С кем так не бывало! И кто, отступая, не скатывался в свою прежнюю, будто бы предназначенную ему самой судьбой конурку?
Но ты, пожалуй, вырастешь на пути, и уж в маленькой конурке своей не поместишься?