Мы совсем не включаем в нашу книгу 1) ее заграничных записей, которые она делала во время своих поездок по Европе, 2) записок из семейной хроники Штакеншнейдеров: то и другое выходит за пределы русский литературы и русской общественности, что является основной установкой в нашей книге. Но и кроме того мы принуждены были делать большие пропуски и сокращения: в дневнике ее много повторений, много деталей, понятных и интересных только для ее домашних, общих рассуждений и случайных мыслей и оценок, мало для нее характерных и только разбивающих впечатление.
В заключение необходимо объяснить предварительно несколько имен и обозначений, особенно часто встречающихся в ее дневнике. О родителях, «дедушке» Холчинском, «тетеньке Ливотовой», брате Андрюше, Иване Карловиче Гебгардте уже сказано раньше. Необходимо добавить, что Маша и Оля — ее сестры, первая в замужестве Попова, вторая Эйснер; Коля, Аля (Александр) и Володя — ее братья, Лиза Шульц — племянница по мужу «тетеньки Ливотовой».
За ряд ценных указаний о Штакеншнейдера, я приношу благодарность Александру Яковлевичу Полонскому, сыну поэта. Подбор иллюстраций сделан Ф. И. Витязевым.
И. Н. Розанов
Дневник и записки Е. А. Штакеншнейдер
1854 год
Из воспоминаний
У Брюлловых был детский бал[1]. На этом балу моя мать встретилась с графинею Толстой, женою графа Федора Толстого, вице-президента Академии Художеств. Они встречались и прежде, но в тот вечер как-то особенно сошлись и решили бывать друг у друга.
До той поры мы жили чрезвычайно уединенно; выезжали мало, у себя принимали еще меньше. Мы собирались тогда переезжать в дом наш на Миллионной, который был уже почти готов и был просторен, роскошен и изящен, как было изящно все, что строил мой отец. Не будь этой встречи с графинею Толстой, и в новом доме жизнь наша, вероятно, потекла бы по-прежнему тихо и уединенно, но тут все изменилось. Графиня Толстая, сама большая любительница литературы и искусства, увлекла и нас в эти сферы.
Наступала весна 1854 года с Крымскою войной, патриотическим восторгом и патриотическими стихами; у Толстых говорилось больше о стихах, чем о войне, о политике.[2] Я была тогда еще очень молода[3] и застенчива, и потому чуть не дрожа села в карету в одно весеннее воскресение, приемный день Толстых, чтобы ехать к ним.