— Подождем еще, пусть сильный снегопад прекратиться, — предложил Люфтшульц. Он всматривался через окно в кружащийся снег.
— Это жутко, — нам показалось, что он сказал что-то другое. — Подождем еще: подождем еще: хотя бы, чтобы тот, под стеной, пришел в себя. В очередной попытке вырваться из леса, нам понадобятся все силы, мы не можем позволить себе быть неготовыми:
Мы ждали.
Карл Саммт и женщина крутились друг возле друга и обменивались выразительными взглядами. Пышные формы хозяйки манили нашего товарища. Он применил свои лучшие кельнерские манеры. Казалось, на Саммте не мятый мундир, а безукоризненный фрак.
Люфтшульц вновь отпускал свои шуточки. Но сейчас они звучали как-то резко и искусственно.
— Заткнись, — в определенный момент сказал ему Саммт. — Тяжело, но сейчас речь обо всех нас.
Симонидес, бывший органист из Бреслау, нарисовал куском обуглившегося дерева клавиатуру на столе, и начал пальцами выбивать фуги Баха. Его ноги самозабвенно жали на невидимые педали. А он сам распевал разными голосами в соответствии с тонами, изображенными им на столешнице.
Саммт сидел с женщиной на краю кровати. И рассказывал на смеси немецкого и польского истории из своей жизни. Об аферистах, карточных шулерах и тому подобных международных приключениях из кельнерской жизни. Она сидела возле него, и позволила солдату обнять себя за талию. Под вечер поднялась, подошла к печке, вбросила в нее несколько поленьев, так что огонь вспыхнул с новой силой. Поставила несколько горшков с водой. Улыбнулась Саммту. Показала на рот и сказала «Амм! Амм!»
Карл обрадовался:
— Ну вот. Сейчас поедим. Надо уметь приласкать. Если бы не я, ленивая вы банда, могли бы от голода загнуться.