Утром похоронили его перед домом. Сначала должны были прорыть метровый снежный покров, затем добрались до земли. Из-за слабости, рытье могилы отняло много времени. Дул пронизывающий ветер, который проникал под мундиры и морозил нас будто изнутри.
Симонидес прочел молитву, которую закончил словами:
— Пусть Бог дарует тебе вечный покой, а нам поможет выбраться из этого леса. Аминь.
Идиот и женщина стояли в дверях и наблюдали за нами, не проявляя никаких эмоций по поводу печального происшествия и похорон вдали от родины. Когда озябшие мы вернулись в дом, Люфтшульц пошел к печке, на которой стояли остатки вчерашней еды. Мы сгрудились вокруг него. Голод управлял нами, заставляя судорожно сжимать руки. Но мы сумели сохранить порядок. Хотя каждый считал, что порция должна достаться именно ему, поделили все по справедливости. Из-за своей профессии мясо делил Люфтшульц. Забрав свой кусок, Симонидес его внимательно изучил, несколько раз сказал «Нет! Нет!», но замолк и приготовился есть.
Хотя мяса было немного, после еды каждый почувствовал себя значительно лучше. Появилась даже веселость. Симонидес играл на своем невидимом органе вариацию на тему «Графа Люксембурга», а Карл Саммт вновь стал приглядываться к женщине. Луч солнца пробился в избу и осветил стол, играющие пальцы Симонидеса. Он прервал игру, выглянул в окно на заснеженный лес и сказал:
— Нужно сейчас поискать дорогу.
Решили, что Симонидес и Люфтшульц проведут рекогносцировку и попробуют найти выход из леса. Я и Саммт стали резервом. Мы должны были бродить неподалеку от избушки и возвращаться в нее. Дом стал для нас тем, чем является для полярников лагерь, из которого они выбираются на лед. Напрасно мы пытались растолковать лесным жителям, что собираемся делать. Идиот что-то пробормотал, поднимая верхнюю губу, как собака, собирающаяся кусать. Затем выбежал наружу и в дом не вернулся. Люфтшульц и Симонидес отправились в путь.
Я достал носки и принялся латать большие дырки. Это занятие мне быстро надоело. Хотя понимал, что должен залатать носки, чтобы перенести марш. Но какая-то странная вялость отбивала охоту работать. Овладели мной тупое безразличие и покорность судьбе. Неожиданно мне не показалась страшной мысль отдохнуть еще несколько дней, тяжелый труд на марше не казался мне достойным результата, который мы могли получить. Гинденбург вполне справиться и без нас. Сейчас самым важным было утоление голода. Я начал крутиться по избе в поисках еще чего-то съестного.
Саммт и женщина все больше сближались. Он трогал ее, а она бормотала какие-то странные слова. Было уже темно, когда снаружи донеслось громкое «Хэлло». Открыли двери. Вошел Люфтшульц, отряхиваясь от снега.
— Где Симонидес? — спросил он. В его глазах появился испуг, когда узнал, что мы ничего не слышали о Симонидесе. Оказалось, что они вместе дошли до дуба с кубком и крестом. Под ним разделились и пошли в противоположных направлениях. Встретиться должны были под тем самым дубом. Но Симонидес не пришел. Прождав довольно долго, Люфтшульц пошел обратно, решив, что напарник мог вернуться к дому другой дорогой.