Я знаю, моя голова лежит в ивовой корзине — моё тело наверху на эшафоте, и всё же я пока не ощущаю полного отделения; я чувствую, как моё тело, тихо суча ногами, заваливается на левый бок, как мои сжатые кулаки, связанные за спиной, ещё слегка подрагивают, а пальцы судорожно вытягиваются и сжимаются. А ещё я чувствую, как поток крови хлещет из перерубленной шеи и как всё больше слабеют движения по мере того, как она вытекает. Слабеет, становится всё более смутным и ощущение тела, пока наконец ниже части отрезанной шеи не становится всё темнее и темнее.
Я потерял своё тело.
В полном мраке от шейного разреза и дальше вниз я вдруг смутно чувствую красные пятна. Красные пятна — словно огни в чёрной грозовой ночи. Они растекаются вширь и распространяются, будто капли жидкого масла по ровной поверхности воды… когда края красных пятен соприкасаются друг с другом, я чувствую в веках лёгкие электрические разряды, и волосы на голове встают дыбом. А теперь красные пятна начинают вращаться вокруг собственной оси, быстрее, ещё быстрее и быстрее… бесчисленное множество огненных колёс, раскалённо-жидкие солнечные диски… этот безумный вихрь длинными языками пламени то и дело лижет срез шеи и вынуждает меня закрыть глаза… но я всё ещё чувствую красные огненные колёса во мне… они застревают между зубами, будто сухие зёрна стекловидного или стеклянного песка. Наконец диски пламени блёкнут, их бешеное верчение замедляется, они потухают один за другим, и потом для меня, книзу от разреза шеи, во второй раз воцаряется мрак. На этот раз навсегда. -
На меня нашла сладостная истома, безответственное нега расслабления, глаза отяжелели. Я их больше не открываю и всё-таки всё вижу вокруг себя. Кажется, словно мои веки из стекла и оттого прозрачны. Я вижу всё словно сквозь молочную пелену, по которой разветвляются нежные, алые прожилки, но яснее и в большем размере, чем когда ещё имел тело. Язык парализовало. Тяжёлый и вялый, как глина, он лежит в полости рта.
А обоняние сделалось тоньше в тысячу раз: я не только вижу вещи, я чую их носом, каждую по-своему, с их своеобразным запахом.
В корзине, сплетённой из ивовых прутьев, под ножом гильотины, кроме моей лежат ещё три других головы, две мужские и одна женская. На подкрашенных румянами щеках женской головы наклеены две мушки, в напудренных и взбитых волосах торчит золотая стрелка, в маленьких ушах — две изящные серёжки, украшенные бриллиантами. Головы обоих мужчин лежат лицом вниз в луже полувысохшей крови: поперёк черепа одной из них тянется старая плохо зажившая рубленая рана, волосы другого уже седые и редкие.
Женская голова прищурила глаза и не шевелится. Я знаю, что она рассматривает меня сквозь прикрытые веки…
Так мы лежим часами. Я наблюдаю, как сдвигаются кверху лучи солнца у помоста гильотины. Наступает вечер, и меня начинает знобить. Нос совсем окоченел и сделался холодным, а холод испарения с поперечного среза шеи причиняет неприятное чувство.
Вдруг — беспорядочные крики. Ближе, вот уже совсем близко, и вдруг я чувствую, как чья-то крепкая ручища грубо хватает мою голову за волосы и вытаскивает из корзины. Потом я смутно ощущаю, как какой-то незнакомый заострённый предмет впивается мне в шею — острие пики. Куча пьяных санкюлотов и мегер набросилась на наши головы. В руках здоровенного дылды с красным распухшим лицом раскачивается пика с моей головой на острие, вздымая её над всей этой дико возбуждённой, орущей, кричащей толпой.
Целый клубок мужчин и женщин вступил в спор за распределение добычи из волос и ушей женской головы. Они устроили дикую кучу-малу — дрались руками и ногами, зубами и ногтями.