— Скажите, как могло получиться, что мы, районные партийные и советские руководители, признав, что Караулин не справился на посту заведующего райзо, поставили его на такой же ответственный пост директора районной торговой конторы? — спрашивал секретарь райкома. — Не это ли называется самым безответственным, антигосударственным подходом к размещению и воспитанию кадров? На самую простую работу — вот куда надо было поставить Караулина! Пусть бы он заново проделал весь свой путь от рядового до командира, с учетом всех своих ошибок. Тогда и нам легче было бы повести его по верной дороге! Сейчас, когда мы так сурово наказали Караулина, нам нужно пристально посмотреть и на самих себя. Нет! Этот вопрос далеко не исчерпывается тем, что мы исключили из партии Караулина.
— Да, это верно, — бросил реплику председатель райисполкома. А секретарь продолжал:
— Быть может, кто-нибудь из нас скажет, что американский шпион Стэнли втерся в доверие только к близорукому Караулину, а мы-де здесь ни при чем, наша хата с краю, что шкурник, жулик, охотник за длинным рублем Шельбицкий не вызывал ни в ком подозрений? Нет! Это неправда! Пусть не во всех подробностях, но в основном мы знали, очень хорошо знали, что из себя представлял Шельбицкий, да только не смогли вовремя сделать надлежащих выводов. Ну эгоист, ну индивидуалист, ну жаден, любит сорвать копейку! Что ж поделаешь — водятся еще у нас такие люди, не выбрасывать же их за борт, надо как-то по мере возможности перевоспитывать! Вот та беззубая философия, с которой мы подходили к Шельбицкому. А жизнь настоятельно требует в этом случае совершенно другого анализа, другого подхода! И вот, по-моему, каков этот подход: всякий, даже мелкий жулик, шкурник — это в потенции, быть может, большой политический враг! Именно в гнилых душах Шельбицких, как в питательном бульоне, скорее всего может вызреть отвратительная бацилла измены, предательства! И враг этим пользуется. Так почему мы во-время не рассмотрели, насколько гнила душа у Шельбицкого?
Ковалев помолчал, как бы дожидаясь ответа на свой вопрос.
— Быть может, кто-нибудь из нас скажет, что враг был слишком хитер, слишком тонок, что вообще можно голову потерять, потому что неизвестно, кому верить и кому не верить. Да. Враг хитер и коварен. Однако это не значит, что надо терять голову и никому не верить. Но нельзя путать веру в человека с обывательской простофильской доверчивостью.
Секретарь машинально чуть передвинул на столе чернильный прибор, обвел взглядом членов бюро райкома партии и заговорил снова:
— Я убежден, что как бы тонко подлый врат ни играл, а чуткое сердце советского человека, острый, наблюдательный ум его всегда в состоянии понять, где мишура притворства, игры, а оде золото чистой правды. Только чуткость сердца и острота ума никогда, ни на минуту не должны у нас притупляться. Тогда еще глубже мы увидим, а стало быть, еще сильнее полюбим тех, в кого верим, и тогда мы во-время раскусим и выведем на чистую воду тех, в ком чувствуем фальшь. Вот вам блестящий образец человека с острой проницательностью, неусыпной бдительностью — янрайский колхозник старик Анкоче. Это он помог нашим органам госбезопасности разоблачить американского шпиона и его выкормышей — Шельбицкого и Эчилина.
Оказать нужно, что мало кто у нас в райкоме, в райисполкоме относился к этому так называемому Савельеву с таким восторгом, как Караулин. Многие из нас видели в нем далеко не то, за что он себя выдавал. И вот тут начинается наше преступление. Да, наше преступление! — подчеркнул секретарь. — Почему ни секретарь райкома партии Ковалев, ни председатель райисполкома Попов, ни многие из нас другие не попытались разобраться, что им не нравится, что их беспокоит в поведении Савельева, Шельбицкого, Эчилина? Почему они простофилю, себялюбца, перегибщика Караулина переставляют с одного места, на котором он не оправился, на другое, не менее ответственное, и мало того, — позволяют ему протаскивать подозрительного человека все выше и выше по служебной лестнице? Это наше преступление, и мы должны будем понести за него самое суровое наказание.
А Караулин в это время шел по поселку, не выбирая дороги, ступая прямо в лужи своими огромными резиновыми сапогами. Ему вдруг представилось благодушное, вечно улыбающееся лицо Савельева, и он почувствовал, как от лютой ненависти у него похолодело где-то под сердцем. О, если бы позволили ему сейчас схватить за горло этого человека, как бы он бил по его благодушной физиономии. «Поздно. Надо было раньше хватать гада за горло, а не любоваться его детской улыбкой!» — мелькнуло в голове.
Наткнувшись в темноте на телеграфный столб, Караулин с силой ударил его кулаком. Страшно зашибленная рука беспомощно повисла. Караулин застонал, и заплакал, уже не стесняясь своих слез.