— Что думаешь делать с ним? — спросил Гэмаль.
Майна-Воопка закашлялся, хватаясь за грудь.
— Из колхоза выгонять его надо! Так все в бригаде моей уже говорят! — выкрикнул бригадир и, вынырнув из яранги, скрылся в темноте. За ним вышел и Гэмаль.
С трудом преодолевая напор ветра, Гэмаль старался выходить на самый край стада, где легко можно было не заметить замерзающего теленка. Руководствуясь своим натренированным, обостренным чувством следопыта, он безошибочно угадывал, где мечется в испуге важенка перед своим замерзающим детенышем.
Прижимая к себе дрожащего теленка, превозмогая усталость, Гэмаль бережно нес его в палатку. «Надо, чтобы все колхозы для оленеводов специальные палатки сшили вот на такой случай, — думал он, надеясь на то, что его опыт со спасением телят вполне может удасться. — А вот сидел бы сейчас в своем кабинете — ни за что до такого не додумался бы», — пришло ему в голову.
Споткнувшись о сугроб, Гэмаль упал и вдруг где-то совсем рядом услышал крик важенки. Быстро поднявшись на ноги, он бросился на крик и выкопал из-под снега второго теленка.
Вскоре он уже нес двух телят, часто спотыкаясь, падая и подымаясь снова.
Нояно вместе с другими женщинами очищала в палатках и ярангах телят от снега, пыталась рассмотреть при трепетном свете свечей, не слишком ли они обморожены.
— Торопитесь! Торопитесь! — порой тормошила она обессилевших пастухов, у которых уже подкашивались ноги, слипались иссеченные снегом тяжелые веки. Пастухи вставали и снова скрывались в пурге.
На вторые сутки к полудню пурга утихла. Солнце быстро растопило нанесенный на обширные проталины снег. Снова запорхали стаи куропаток. Из норок высунулись суслики. Продрогшие измученные олени мирно дремали, пригретые солнцем. Пастухам не верилось, что всего час назад над долиной, залитой теперь солнечным светом, бушевала пурга.