Опрокинувшись на оленьи шкуры, Эчилин закрыл глаза руками, с трудом подавляя в себе желание накричать на жену, безмолвно возившуюся с чайной посудой. Ему чудилось, что в груди его клубится едкий, удушающий дым от костра, которому так и не суждено вспыхнуть жарким пламенем удовлетворенной мести.
«Нет! Я так не могу! — вдруг мысленно крикнул Эчилин. — Костер загорится! Огонь вспыхнет! Это будет огонь моей мести! Иначе я совсем задохнусь. Да, да! Это будет огонь моей мести!»
Эчилин приподнялся на локтях.
«К вечеру Айгинто должен вернуться, и вот тогда его дом… Нет, лучше… клуб! Пусть знают, что это им всем месть! Всем! На улице ветер. Наступит ночь и тогда… Тогда все в поселке увидят огонь моей мести! Только надо быть осторожным, очень осторожным, хитрым, как старая лиса! Сейчас я уеду, правда, снегу еще нет, но тундра уже в инее. Как будто к оленьим людям за мясом уеду… А ночью…»
— Собирай в дорогу! Поеду в тундру! — приказал он жене.
Вскоре Эчилин уже запрягал собак. И тут у яранги неожиданно для Эчилина появился Савельев.
— Ты куда собрался? — спросил он, пристально всматриваясь в лицо Эчилина.
— В тундру, за мясом.
— И на сколько дней?
— Да дня на два, на три, — неприязненно ответил Эчилин, несколько смущенный и встревоженный проницательным взглядом Савельева.