Голоса своего Ковалев не узнал. И тут снова робкая искра надежды вспыхивает в нем: «А может, мне это почудилось? Может, все это в какой-то другой связи?»
И вот искра уже разгорается в костер, в пожар. Ковалев рванул на себе ворот гимнастерки, так, что полетели пуговицы, жадно потянулся к письму и закричал:
— Свет! Почему не включен свет?!
Кто-то приоткрыл дверь. Ковалев отчужденно взглянул на знакомое лицо и не узнал его.
— Свет еще не дали, Сергей Яковлевич.
Ковалев сделал усилие понять, что ему сказали, но так и не понял. Когда захлопнулась дверь, он снова глянул в письмо и, скомкав его так, что хрустнули пальцы, тяжело опустился в кресло.
Неожиданно вспыхнул свет. Ковалев вздрогнул, встал. Схватив пальто, он с лихорадочной поспешностью оделся и ушел домой, никому не сказав ни слова.
На второй день работники райкома партии были удивлены тем, что первый секретарь не явился во-время на работу. К полдню второй секретарь, Денисов, и председатель райисполкома, Попов, обеспокоенные, пошли к Ковалеву на квартиру. На их стук никто не отозвался. Но дверь оказалась открытой. Едва переступив порог, они остановились пораженные. Ковалев лежал на неразобранной кровати, глядя сухими, воспаленными глазами в потолок. В нем трудно было узнать прежнего Ковалева. Выглядел он так, словно перенес длительную, тяжелую болезнь. Осунувшееся лицо стало серым, запекшиеся губы обескровлены. Густые тени у запавших глазниц еще сильнее оттеняли неестественный, лихорадочный блеск глаз. На вошедших он не обратил ни малейшего внимания. Денисов и Попов тревожно переглянулись, бросились к кровати.
— Сергей Яковлевич, что с вами? Что случилось? — наперебой спрашивали они.
Ковалев не шелохнулся. Тогда Денисов не без труда разжал руку Ковалева, в которой было скомкано письмо, быстро прочел его.