Выпорхнув из клетки, скворец взвился в небо и скоро стал еле приметной точкой.
В рассветном небе над городом ярко блестела звезда.
Малер лег в постель. Закрыв глаза, долго думал о Раймунде, вспоминая давние осенние прогулки по городу. Взяв с собой еду, они шли до ближайшего винного погребка, над которым был выставлен шест с еловыми или сосновыми ветками — знак, что в погребке есть «штурм» — молодое вино нового урожая.
…Малер ворочается, вздыхает и видит Раймунда рядом с собой. Они стоят на краю панели у старого клена. К ногам падает желтый лист. Ветер подхватывает его, уносит. А по торцам мостовой движется запряженная в четверку мощных коней повозка. На ней огромная бочка «штурма». В отверстие ее вставлен большой букет полевых цветов. Мутный виноградный сок начинает бродить, он разнесет бочку, если ее закупорят. В цветах и лентах шляпа возницы, шлеи коней, хомуты. Кони шагают медленно, торжественным видом своим оповещая всех, что в городе настал праздник осени и его следует отметить мутным, хмельным соком виноградной лозы. Раймунд широко улыбается — зубы у него ровные, белые, — берет Пауля за руку, ведет через веселую, шумную толпу, хлебнувшую «штурма». Малер видит много знакомых. Вот Штеффер, вот Вейер, вот Антон Фишер. Все улыбаются, машут ему руками, что-то кричат. Малер поздравляет их с возвращением из страшного пути, который начался ночью, во дворе дома, в черной машине. «Здорόво, Тони! Здравствуй, Франц! Я рад тебя видеть, Зигмунд!» И среди них Фредди! Его мальчик Фредди! Он пробивается сквозь толпу, хочет подойти к отцу. Но Раймунд не дает остановиться, а тащит все дальше и дальше, вслед за грохотом колес тяжелой повозки. «Стой, Раймунд! Остановись! Здесь мой сын… мой Фредди! Он с ними! Ты же видел их…» — «Молчи, Пауль, — шепчет Раймунд. — Их нет. Ты никогда не увидишь их больше. Они погибли…» И от прилива жгучей, невыносимо горькой тоски Пауль плачет навзрыд. Их нет, он не увидит их больше…
Малер просыпается за пять минут до звонка будильника. Минуту находится под впечатлением, навеянным сном. Глаза его влажны. Но в комнате светло и солнечно; взгляд останавливается на пустой клетке. Вспомнив, что ждет его сегодня, Малер оставляет постель и, подойдя к будильнику, выключает звонок. Пусть Климентина еще поспит. У окна вьются, звонко стрекочут ласточки. Стараясь, чтобы не скрипнула дверца, открывает шкаф. Но этот «старый неженка», как называет его Малер, расскрипелся на всю комнату. Климентина не шевельнулась. Малер берет праздничный пиджак — от него остро и приятно попахивает нафталином, — свежую рубашку. Заглядывает в зеркало. Следует побрить подбородок. А ласточки все вьются возле окна. Они хотят вить гнездо. Что же, пусть вьют.
— Пауль, — удивленно говорит Климентина, выглянув из-за ширмы. — Ты забыл наверно, что сегодня будничный день?
— Сестра, — отвечает Малер, — сегодня первый день праздничного труда.
И, выйдя в коридор, он стучится в дверь квартиры Раймунда Фогельзанда.
В половине седьмого Василий Лешаков отвез Бабкина с инструментами и досками для опок в флоридсдорфскую мастерскую. Плотник решил работать на месте; каждая из опок, как только будет готова, сразу же может пойти в дело. Александр Игнатьевич одобрил его план.
— А день-то сегодня, Вася, по всем приметам должен быть хороший, — сказал Бабкин, выбираясь из кабины.