— Не-ет!
Бабкин заговорил:
— Я, Александр Игнатьевич, пельменей давно не ел. Считай, что четыре года. Хорошо их у нас делают! Раскатывают тесто, режут его на колобки. Из колобков сочень давят. В сочень мясо кладут. В мясо своим порядком лучку добавляют. Эх-хе-хе! А зимой пельмени морозят. У нас на чердаке целый мешок стоял. Сыплешь — как орехи, звенят.
— Скоро на пельмени поедешь, — ответил Александр Игнатьевич. — После первого мая.
— Опять же досада: с тобой, Игнатьич, жалко расставаться. Много вместе пережили.
— Ну, мы-то увидимся. Я ведь дома долго не сижу. За железом для новых мостов к вам на Урал приеду.
— А я — то не железных дел мастер, Игнатьич. Тоже и у меня дело непоседливое. Вон селу Пушкаря мои руки как надобны! И Сталинграду. Без нашего брата — столяра, плотника, маляра и штукатура — ни одному дому нет долгой жизни. Чуть что выпало, осыпалось, пошатнулось, а мы уже тут как тут. Подправим, подладим, топором постучим, кистью пройдемся — и снова стоит старый дом еще добрых два десятка лет без починки. А в каждом доме сколько предмета нашей работы: столы, стулья, оконные рамы, шкафы, двери! Про каждый дом столяр сказать может: «И здесь мой труд имеется». И не ошибется… Либо на Днепре, либо на Волге, Игнатьич, встретимся. К тому времени, надо полагать, с десяток новых домой на местах погорелых выстрою…
На строительную площадку въехал автомобиль. Из машины вышел Василий Лешаков. Он ездил во флоридсдорфскую мастерскую. Александр Игнатьевич прислушался к разговору Гаврилова с Василием.
— Ну, как там? — спросил кузнец. — Дела как идут? Поспеют за нашими темпами?
— Есть надежда, — ответил Василий. — Дали первую плавку и отлили две панели перил. Обрубывать начали. Пневматики у них нет, вручную работают. Дело медленное, но старик в шляпе сказал: «К утру панели будут готовы. По-стахановски станем работать». Так и сказал. — И, помолчав немного, весело добавил: — Не думай, что слова эти, насчет стахановской работы, я приврал. Так и сказал старик.