— Выздоравливайте и приезжайте. Вы убедитесь в этом сами.
— Спасибо, фрейлейн, за доброе пожелание. Как вы разрешите мне вас называть?
— Меня зовут Лида.
— Если мне доведется встретиться с вами в Москве, вы к этому времени будете настоящим музыкантом. Я в это твердо верю.
— Спасибо.
— Расскажите мне о Москве, — попросил Катчинский. — Я испытываю огромный интерес к вашему городу. Мне хочется узнать о нем как можно больше.
Жизнь Лиды была неотделима от Москвы. И, рассказывая музыканту о родном городе, она говорила и о себе.
…Под зелеными березками в московском переулке стоял бревенчатый домик с жестяными петухами на трубе. В этом домике Вера Семеновна Лазаревская пела дочери колыбельные песни. Семилетняя Лида однажды нарисовала его цветными карандашами. В изображении Лиды он был похож на известную всем детям избушку на курьих ножках. Под тяжестью лет домик склонился набок; пышно зеленеющие березки поддерживали его тоненькими стволами, не давали ему окончательно повалиться.
Прошло немного времени, и на месте пятиоконного бревенчатого домика с петухами вырос огромный дом в пятьсот окон.
Лида привыкла видеть Москву радостной и светлой. Лишь по рассказам отца она знала о бывшей московской тесноте и неустроенности. Домики и лавчонки Охотного ряда, тронутая прозеленью Китайгородская стена, Страстной монастырь против памятника Пушкину, переулки, проходные дворы и лабазы на месте Манежной площади — все это отошло в прошлое, которого Лида не знала. Ей не верилось, что еще в год ее рождения кинофильмы не звучали музыкой, голосами и песнями, а движение безмолвных теней на экране сопровождалось игрой на пианино. Лида помнила, как улицы центра становились широкими и прямыми, как золоченых орлов на кремлевских башнях сменили алые звезды; ей исполнилось восемь лет, когда стала действовать первая очередь метрополитена.