Нет таких слов в мире, которыми можно передать то, что я пережил тогда, слушая приговор.
За что меня судили? За то, что я, оплеванный и избитый до полусмерти венгерскими жандармами, решил убежать в самое свободное, в самое передовое государство в мире? Венгры били меня за то, что я был русским — за что же судили меня русские? За то, что я перешел к ним с светлой верой в их правду?
Если бы я был преступником, убийцей, вором или взломщиком, я не страдал бы так. Но я чувствовал себя невинным.
В Станиславской тюрьме у меня украли ботинки. Бывалые заключенные посоветовали мне порвать рубашку и замотать ноги тряпками.
Я послушался совета и хорошо сделал. Из Харькова пришлось идти пешком. Снег, мороз, ветер — а у меня на ногах тряпки. Смотришь вперед — конца не видно серой массе. Смотришь назад — то же самое. Кто отстал — тот распрощался с жизнью.
На первом этапе нас стали пересчитывать. Двух, не хватает. Пересчитали вторично. Нехватает. Как раз в это время проходили мимо два рабочих. Лягавые[5] бросились на них и прикладами втолкнули в наши ряды, угрожая расстрелом, в случае попытки сделать хотя бы шаг в сторону.
Сначала я не понял, в чем дело, и сообразил только позже. Если бы лягавые не сдали точно принятое ими количество людей — не миновать бы им строжайшего взыскания. Поэтому они, не задумываясь, возместили двух убежавших этими рабочими. Пока разберут и выяснят, в чем дело, пройдут года. Кто поверит рабочим, что они не осужденные, а Бог знает кто!
Если бы мне раньше кто-нибудь рассказал подобный случай, я плюнул бы ему в глаза. Но своим глазам я верю, и думаю, что тогда не обманули меня.
Путешествие мое окончилось Колымой.
Я медленно умирал. Из колымских лагерей почти никому не давалось выбраться живым, и я был уверен, что меня постигнет та же участь.