Последние слова Захарова были обращены к Ланни: — Приезжайте как-нибудь летом в Шато-де-Балэнкур взглянуть на мои картины. — И теперь Ланни спросил отца — Зачем я ему нужен?

— Постарается, по своему обыкновению, что-нибудь у тебя выведать. Будет расспрашивать, как я поживаю, что поделываю, и какие-нибудь сведения да выудит, так же как и я выуживаю у него. Он догадывается, что мы встревожены; но ты видишь — он сдержан и осторожен, не желает наживать себе врагов и если даже приберет к рукам наши акции, то сделает вид, что оказывает нам благодеяние. Вместе с тем, уже не раз кто-то делал попытки поджечь наши нефтяные промыслы.

— Разве это не причинит убытка самому Захарову?

— Главные богатства нефтяного района находятся в земле, куда огонь не может проникнуть. Но если пожаром уничтожены вышки и цистерны, то приходится снова мобилизовать большой капитал, и старик надеется, что на этом-то мы и сорвемся.

Ланни помолчал, затем проговорил: — Мне трудно смотреть человеку в глаза и при этом подозревать его в дьявольских кознях.

Отец насмешливо фыркнул — Да он такие козни строит уже пятьдесят лет! У него, наверно, есть десяток агентов, любому из которых он может сунуть сто тысяч франков и сказать: «Получите миллион, если промыслы сгорят». А потом он и думать об этом забудет.

Ланни решил про себя: «Слава богу, что я не занялся нефтью!», но, конечно, не высказал этого вслух — ни одной душе на свете не доверил бы он свои мысли. Он родился в кратере вулкана и все еще играл на его склонах, ловя ярких бабочек и плетя гирлянды из цветов; но он слышал глухой гул, ощущал запах серы и знал, что происходит в глубине.

V

Курт ежегодно давал концерты в «Семи дубах» и каждый раз он производил все более сильное впечатление на слушателей. В этом году его просили дирижировать в Ницце: будут исполняться его собственные симфонические произведения; это был первый успех Ланни в деле сближения между Францией и Германией, и он был счастлив и гордился музыкантом, которого поддерживал и выдвинул. Для Бьюти Бэдд это было ее личным торжеством, оправданием ее жизни. Пусть люди сплетничают как угодно, но много ли найдется женщин, которые помогли созреть двум гениям? Всякий раз, когда Золтан приходил с маклером покупать одну из картин Детаза, или когда критика отмечала классическую выдержанность молодого немецкого композитора, она чувствовала, что ее грехи преображаются в добродетели, и она немедленно ехала в город и заказывала себе новый вечерний туалет.

Приток немцев на Ривьеру все возрастал, и у Курта завелось что-то вроде светской жизни; с тех пор как он обрел новую надежду на будущее фатерланда, он стал охотнее встречаться с людьми. Он много говорил об Адольфе Гитлере и его движении; по мнению Ланни, это была самая настоящая пропаганда, но никто против этой пропаганды не возражал, так как это было нечто вполне респектабельное. Ланни заметил, что когда нацисты разговаривали между собой, то всегда о славной судьбе арийской расы, призванной править Европой; а когда их собеседники были иностранцы, на первый план выдвигалось ниспровержение красных. Этого желали те, кто обладал собственностью и прочным общественным положением, поэтому-то они и относились благосклонно к Муссолини и не могли вдоволь наслушаться рассказов о том, как он в Италии прихлопнул профессиональные союзы. Теперь они рады были слышать, что и у немцев нашелся предприимчивый и решительный человек, ненавидевший марксизм и не боявшийся бороться с ним любым оружием. Каждый в отдельности и все вместе заявляли: и нам тоже нужен кто-нибудь в этом роде.