Окснард был вполне приличен, пока говорил об искусстве и говорил с Ланни.
Однако постепенно за столом художника становилось все менее приятно. Злосчастная особа, по имени Герти, снова появилась за столом, который она, видимо, покинула впопыхах. Дик Окснард, в эту минуту тянувший из чашки шампанское, вдруг заметил ее и с размаху поставил чашку на блюдце: — Эй ты, сучонка, пошла вон отсюда! — заорал он. — Ступай в свою собачью конуру и не смей показываться мне на глаза, пока не научишься прилично вести себя в комнатах! — Бедная девочка, — а она по возрасту была почти девочка, — вспыхнула от мучительной обиды; на глазах у нее выступили слезы, и она убежала, а ей вслед неслась самая отборная английская брань, какую Ланни когда-либо слышал. Он встал из-за стола и, сказав — пойдем, — взял Ирму за руку и увел в отдаленную часть зала. Затем подозвал метрдотеля и заказал другой столик; все кругом это видели, и художник должен был воспринять это как пощечину.
— Какая гадость! — заметил Ланни, оставшись вдвоем с Ирмой.
— Бедняга! — сказала Ирма. — Пьет до потери сознания, и никто не в силах удержать его.
— Но не могли же мы оставаться там и присутствовать при подобных сценах!
— Да-а, конечно. Но очень плохо, что пришлось все это сделать так открыто. Он в бешенстве.
— Поверь, завтра утром он и не вспомнит об этом, — сказал муж.
V
Они уселись, заказали ужин, и Ланни уже готов был забыть о злосчастном алкоголике. Но Ирма сидела так, что ей было видно Окснарда, и она сказала — Он все еще сидит там и смотрит на нас.
— А ты не обращай внимания. Не нужно.