— Это все равно, что спрашивать меня, какой стороной ляжет подброшенная вверх монета. Все, что мы можем сделать, — это затаить дыхание и ждать.
— Ну, я предпочитаю пожертвовать порядочной суммой денег, чем переживать такие минуты, — заявила Ирма.
Ланни только этого и ждал. — Да, — сказал он. — По-моему, довольно с нас таких переживаний. Давай уедем отсюда и поскорее. Мне все представляется Бьенвеню, как там светит солнце в нашем внутреннем дворике — и телефон не звонит каждую минуту; право, эта нью-йоркская жизнь не может быть полезна для ребенка, независимо от того, родился он уже или нет.
— Я уеду, когда ты захочешь, Ланни.
— В среду на той неделе уходит пароход в Марсель.
— Отлично. Я скажу Слеммеру, чтобы он взял билеты.
— И скажи, что нам вовсе не нужна непременно самая дорогая каюта. Давай немножко по-экономим, хотя бы пока мы не узнаем, какая судьба постигла наших родных и друзей.
— Хорошо. — В эту минуту она казалась вполне ручной, эта наследница миллионов. Все богачи Нью-Йорка были в таком же настроении: все только и мечтали о том, как бы уехать и жить где-нибудь на ферме, выращивать собственные овощи, иметь свежее молоко, яйца, масло и жить простой жизнью!
Ланни продолжал — Робби говорит, что эта паника не повлияет на бизнес. Что потеряна только прибыль с бумаг, товарный рынок не пострадал. Но мне кажется, он ошибается. Эта толпа, что каждый вечер возвращалась с Уолл-стрит, разгоряченная победой, воображая будто ей принадлежит весь мир, — она, может быть, и получала прибыль только на бумаге, но покупала на эту прибыль реальные блага; а теперь она перестанет их покупать, и это неизбежно повлечет за собой кризис.