— Что там еще! — сказал он тихо, но очень сердито, — эка дура! ничего не видя, хнычет… словно махонькая.
Груша тотчас же замолкла и притаила даже дыхание; в то же мгновение спряталась и голова Мишутки: в доме все очень боялись Трифона; со времени последних несчастий своих он стал к семье суров чрезвычайно, даже до жестокости.
Скоро спустилась с печи Анна.
— Ну? — спросил Трифон.
— Кажись, спит, — отвечала она.
Между тем прошло много времени, а Савелий Кондратьич все еще не возвращался. Трифон, однако, не замечал этого. Он был весь погружен в печальные мысли. Опять смерть стучалась в дверь его дома — и новая забота вставала опять для него, забота похоронить старуху: ведь на похороны да на поминки нужны расходы немалые. В избе же было все тихо, так тихо, что всякий звук можно было различить, явственно слышно было и ровное сопенье Мишутки и прерывистое дыхание старухи, тишину эту нарушало лишь изредка резкое вскрикивание сверчка под печкой.
Но, наконец, воротился и Саввушка. Тихонько отворил он дверь, просунул в нее свое узенькое рыльце и визгливым шепотом промолвил оттуда:
— Триша!.. а Триша!.. идти, что ль?..
— Да иди, провались ты! — отвечал вполголоса Трифон.
— А тетка-то… тетка Афимья?.. жива аль тово: померла уж?..