Зло взяло Трифона.
— Ах ты, леший, пьяница!.. право слово, надоел до смерти, — проговорил он с ожесточением.
— Ну, ну… ты, Триша… за что? не ругайся! вот вишь… иду, иду…
И Саввушка вошел в избу, сильно покачиваясь. Бережно, словно клад какой, держал он за пазухой штоф вина; правая рука его лежала на драгоценной ноше, крепко прижимая ее к груди. Видно было, что Савелий Кондратьич не потерял даром времени: лицо его горело как маков цвет, а нос пылал словно полымя: глаза были сильно навыкате. Медленно заплетая ногами и ныряя беспрестанно всклокоченной головою, подошел он к столу, за которым сидел Трифон.
— Важно успел нахлюстаться, — сказал Трифон с презрением.
— А, а! что ж такое? — лепетал Саввушка. — Триша… ведь на свои денежки… кровные свои… ну, и тово… Да ты не тужи, брат… вишь, целый штоф? целый штофик принес! поживем, Триша…
— Эх, ты!..
— Триша!.. слабый я человек… человек, тоись. божий… а никого не изобидел… Вот ей-же-ей! никого как есть… смирный человек… и у господ служил… и то синя пороха…
И Саввушка — человек, показывавший во время пьянства большую чувствительность — горько заплакал. Но через минуту слезы его иссякли.
— Триша, — вдруг спросил он, заикаясь: — а тетка Афимья?..