Трифон ничего не отвечал. Крупные слезы потекли из глаз его.
Михей тотчас же заметил волнение соседа.
— Что ты! что ты?.. Господь с тобою! — говорил добрый старик. — Ты бы, родимый, перекрестился. Ну, об чем так-то плачешь, сокрушаешься?..
— Об окаянстве своем, — отвечал Трифон печально. — Нету, Михей Савостьяныч! не для чего теперича дело это затевать!.. Знаешь ты мою семью?.. Господь на меня прогневался!.. Знаешь — каков человек я был недавно?.. Ох! грешник окаянный!.. А мать-то… ведь она…
И старик не мог договорить.
— Господи помилуй! — молвил Михей и перекрестился. — А зачем ты тоску на себя напускаешь?.. Ну, как на бога не надеяться!.. Милость его велика!.. Молися о грехах со слезами, а не унывай… Господи тебя помилуй!.. что ты, право?.. Ты вот теперича потрудись честно, зависти не имей, потрудись, душу сберегаючи… Трифон! ведь бог-то любит честный труд!
— Не могу, Михей Савостьяныч! видит бог, не могу!.. Мне и жить-то здесь нельзя, — разве не знаешь?.. что людей еще на грех наводить?.. Все-то клянут меня… гонят, ненавидят…
— Что ж делать-то?.. Богу молися!.. Дай срок, и они увидят, что надо по-божьи делать!
Но все возражения и утешения Михея Савостьянова были тщетны: Трифон наотрез отказался от его благодушного предложения и в конце разговора высказал свою потаенную мысль.
— Вот что я задумал, Михей Савостьяныч: сказывают, барин приедет сюда вкруг троицына дня… думаю попросить его, — коли б перевел он меня в Делюхино!.. Далеко отселева… там не знают… не буду там и добрых людей на грех наводить… Напоследях-то авось мне полегче будет…