Сходив за собакой, я получил всех уток.
Девять октябрьских, сытых, обрядившихся весенним пером сизо-голубых красноногих селезней и уток, — хорошая добыча и достойная награда за великие труды по скрадыванию стаи.
Но это было только один раз за всю мою охоту на уток, и больше никогда не повторялось; большинство осенних охот скрадом, ограничивались добычей одной, двух уток.
Такие охоты — мне нравились не по выстрелу и количеству добычи, а по трудности скрала.
Во время скрадывания уток, как бы долго оно ни продолжалось, Макбет не оставлял моих вещей. Он знал, что я вернусь к нему, и добросовестно караулил сумку и шубку.
Случалось, что какой-нибудь прохожий, увидав лежащую на лугах «потерянную» шубку, направлялся к ней.
Заметив чужого, приближающегося к моим вещам, Макбет так мило скалил зубы и так громко лаял, что любознательный путник поворачивал обратно.
Если подкравшись к уткам, я стрелял, Макбет не бежал ко мне на выстрел. Я возвращался к нему, брал вещи и шел вместе с ним к озеру, если на нем были убитые утки.
Макбет имел мирный характер. С другими собаками не ссорился. Чужих — не трогал, но и себя не давал в обиду. С собаками гостей приезжавших ко мне на охоту, Макбет был дружен, но до известного предела, — он не позволял им ложиться на его тюфяк, облизывать его кормовую чашку. При их приближениях на охотничьих привалах к моей сумке, лежавшей где-нибудь в сторонке, — скалил зубы.
— Это не ваше, и вам нечего тут нюхать!..