Тихонько шикнул… Никаких последствий… И только после второго и более громкого шиканья, утки, в ближних ко мне кочках, замолчали, и вскоре на воду выплыло несколько уток и направились к сторожевым.
Тихо переговариваясь между собой, сторожевые и выплывшие из кочек утки, вытянули шею и зорко посматривали на берег, с которого раздался встревоживший их звук.
Из кочек выплыло больше пятидесяти уток. Но плыли в разброд, и больше одной утки не убьешь.
Мой маневр не достиг цели. Продолжать лежать — и холодно, и бесполезно.
Придется встать и поднять уток…
Но прежде чем я привел в исполнение это намерение, правее меня, с воды, — вспорхнул селезень и сел на высокую ближнюю к берегу кочку, — шагах в пятнадцати от меня.
Повернув в мою сторону голову, он увидал мое «мертвое тело» с черными ногами (сапогами), испуганно закричал и полетел на озеро.
Этот крик был общим сигналом… С оглушительным шумом, утки начали беспорядочно подниматься из кочек.
Я вскочил на ноги и выбирал более густое для выстрела утиное место, и не мог его найти. Уток поднялось многое множество, — со всей линии берега, но они низко летели над водой неплотной массой, и лишь в 30–40 шагах от меня, поднявшись сажени на две над водой, сгурбились плотной стенкой, и я ударил по ним, в «кучу», — раз за разом.
Упало шесть штук, и еще немного дальше, из летевшей стаи свалились три утки. Двух я добил, остальные биты наповал, и ветер дувший на берег, их подносил к кочкам.