— Не могу я, как женщина, развлекаться пустыми забавами… Вот если бы война началась…
— О, ради Бога!.. — быстро произнесла она. — Тебя могут ранить… убить…
Он поглядел на нее с горькою усмешкой.
— Я твой раб, твой невольник… — с отчаянием выговорил он, — сделай же из меня вторую Евфимию; засади за пряжу… заставь плести кружева…
Он не договорил и, с досадой махнув рукой, пошел от нее по дорожке.
Долго смотрела она ему вслед.
Все кончено! Он никогда не полюбит ее… Это ясно, как ясно то, что без этого не стоит жить, не стоит тянуть ежедневную пытку. Склирену измучили бессонные ночи, полные гнетущей тоски. Сколько она пережила, сколько перечувствовала в бесконечно длинные часы бессонницы, какими несбыточными грезами о взаимном и страстном чувстве дразнило ее воображение, как жадно ждала она дня, зная, что он снова соединит их для новых грез счастья, для новой пытки… Чем ближе старалась она подойти к Глебу, тем дальше, казалось, отодвигался он, точно какая-то бездна росла между ними.
А в ней мучительно билось и трепетало одно безнадежное чувство, одна неотвязная мечта: заставить его полюбить ее и жить лишь ею, как она теперь живет только им.
Много раз пыталась она заглушить в себе это чувство, много раз хотела побороть его силой рассудка; но, при первой встрече с Глебом, она снова чуяла что-то свежее и могучее в его простых, несложных словах и вновь уступала чарующему обаянию его загадочной и чистой души.
Она считала свою красоту всевластною, она думала, что все в мире покорно ей. Она мечтала, что вдали от города, среди дивной природы Гиерии вспыхнет наконец пламя, проснется дремлющее чувство…