Но нет… нет надежды! Отчуждение и презрительное раздражение, а порой даже горькая ирония слышатся в его речах, как острый нож вонзающихся в ее сердце…
Зачем же тянуть? Она должна помочь Глебу возвратиться на родину… ведь она затем и купила его. Пусть он благословит ее вернувшись к себе, пусть хоть он будет счастлив…
И сердце Склирены сжималось с болью: отпустить его… знать, что ни сегодня, ни завтра — никогда больше она не увидит его… А кругом опять то же — те же интриги и погоня за милостями и почестями, те же пиры и шумные оргии, которые теперь чем-то чудовищным кажутся ей, знающей иное чувство, иную жизнь… Нет, нет… Возвращение к прежнему — немыслимо, разлука невозможна, — это смерть. Холодное отчаяние леденит ее душу, высоко и неровно поднимается грудь.
Смерть… вот здесь и море близко; одно движение, одно мгновение борьбы с жизнью, — и вечный, непробудный покой в лазурной глубине… покой… ни мук, ни отчаяния…
И, ухватясь за искривленный и перекрученный ствол старой оливы, свесившейся над морем, Склирена робко заглядывала в темнеющую глубину…
День погасал, и дымкой тумана закутывался отдаленный город, и гладь Пропонтиды дышала прохладой, и чуть слышно трепетали серебристые листья оливы…
VIII
И звук его песни в душе молодой Остался без слов, но живой. М. Ю. Лермонтов
Когда Склирена, с помощью Евфимии, возвратилась к себе, силы покинули ее. Евфимия почти донесла ее до ложа и тщетно старалась заставить ее проглотить воды. Судорожно сжав губы, бессильно опустив веки, бледнее мертвеца лежала она.
— Кончено… все кончено!.. — прошептала Склирена, когда сознание наконец вернулось к ней, благодаря стараниям верной служанки.