Назавтра Волк не пошел пасти свое стадо.
На устах девочки был смех, но в сердце горе, и глаза души ее были слишком прозрачны для того, чтобы скрыть его от матери. Она таяла, плакала и звала в беззвучие этих глаз.
— Что случилось? Скажи мне, Наташа.
Но детские уста были безмолвны.
Может быть больная понимала, что ничего больше не в силах дать сердцу ее дочери и что она должна сделать вид, что успокоилась.
Как часто руки страданья сцепляются с руками горя… Кто из них кому дает поддержку?
Они стали оба детьми — старый Волк и ясноглазая девочка. С какой трогательной заботливостью обманывали они больную. Наташа даже уходила с дойником, в который наливали за станом дома молоко, заработанное Волком. Иногда это было для них счастьем. Они обсуждали: пора или нет ей идти домой, отчего могла прибавить или убавить удой буренушка.
Волк поселился у них. Дни он работал на косьбе, молотьбе; клал печи, а ночами умазывал ветхую избушку к зиме. Иногда больная долго смотрела на него глубоким, понимающим взглядом, и из глаз ее к вискам катились маленькие бледные слезки молчаливой благодарности.
Но лето прошло.
Простым холодным зимним днем как-то оба поняли, что больше обманывать уже нельзя — все труднее и труднее было достать молоко последнее время, и скоро никто не стал давать его: стояли Никольские морозы, дни, когда и богатые скотоводы Сибири молока не видят.