Потемневшие вошли в избу оба, после совещания. Тихо плакала девочка у ног матери и заглушено думал Волк.
Подбирались, обходили кругом свой сложный вопрос и не могли набраться смелости решиться… Тогда больная сказала сама: «Я давно знаю».
И посветлело в избушке, будто пронеслись здесь белые крылья. Так близко иногда бывает чудо, что даже горе может приносить радость.
Что-то новое стало твориться с Волком. Что-то особенное. Тяжелую заботу решал он.
Теперь он не спал совсем. Все было предусмотрено, все было сделано, чтобы избавить от тяжести, от горя маленькие ручки: было запасено дров на всю зиму, муки, картофеля, сбит новый стол, налажена печка, устроено убежище курам, заплетены и накрыты маленькие сени — последнее больше всего тронуло Наташу. Она назвала их воробьиным домиком, потому что воробьи стаями летели сюда греться у дверей, и им даже приколотили там лавочку. Теперь эти сенички стали серебряными от куржака, и их выстлал мягкий, ласковый узор воробьиных крылышек, касавшихся при полете звонких подвесок.
Только тогда сказал он девочке, поселившейся в его сердце:
— Теперь я пойду на прииски — корову зарабатывать.
Его молча благословили глаза больной, а головка Наташи припала к его глазам.
Далеко идти на золотоносную Саралу — холодно, вьюжна зима в тайге; горы бесконечные с короной леса под облаками, снежные горы громадные и под ними на узенькой полоске — площади подошвы горы — крыши бараков, длинные, занесенные снегом, с дымными ямами труб. К ним ведут сквозные синеватые проходы штольни под снегом. Там были везде эти переходы — они вели в контору к горе дороге, слабо намеченной снежными косами, — вели к работам тихие дороги молчания, закрытые от солнца и от неба.
Волк попал в этот подснежный город — чужим, пришедшим ненадолго. Он не говорил ничего, так же как и эти люди. Но молчание его было другим. Возвращаясь с фонарями с ночной смены, уныло плелись они в черную с провислым потолком, похожую на бесконечную дорогу — жилище-казарму; плелись так же машинально, как и на работу — серые люди молчания, от которых навсегда было закрыто небо и свет. И всегда где-то далеко мерцал красноватый огонь в этих черных стенах, освещая, уродуя тени людей. Стоны и вздохи казались тишиной здесь.