Волк смотрел из дальнего угла общих нар, как ложились накатчики, расправляя усталые спины, как скручивали опоясками за спиной безумно-ноющие руки забойщики, слушал глухую медлительную речь, страшные шутки людей, хваливших горе, чтоб не плакало оно, и только когда утихало все в казарме и гас красный огонь, приходила в гости к Волку девочка, которую он любил.
Тяжело ломала непривыкшие, сросшиеся уже в тех местах, кости Волка новая работа. Иногда он стонал тяжелее людей, работавших в забое в самой глубине земли, но близок был уже конец. Справляясь в последнюю субботу о сумме заработанных денег, Волк вздохнул облегченно — скоро он мог вернуться в маленькую хатку на краю села.
Но назавтра он встал с головной болью, перемогался день и сходил еще раз на работу уже горячий, пылающий, с заложенной хрипом грудью и свалился совсем. Кто говорил, что почвенной воды он напился, кто говорил, что непривычной работы под землею не вынес. Приехавший с соседнего прииска фельдшер прописал безусловный покой да велел караулить. «Горячка, сказал он — смотреть бы надо, а то над собой бы не сделал чего, этакой зверина!"
Но смотреть было некому. В той казарме, в которой жил Волк, совсем не было женщин и детей, потому что очень близко стояла она у горы и часто были снежные обвалы, которыми хоронило немало людей.
Волк лежал один, потому что живущим вместе с ним выпала по жребию ночная смена. Лежал один, и в минуты сознанья томила темнота больше боли, ползла, обволакивала лавиной черной, тысячи шумящих, глухо вертящихся пятен-глаз подходили близко. Призраки уходили светом надежды-силы.
И вдруг стал выше себя — помогла мысль… Вспомнилось, для чего зашел сюда, вспомнились глаза-цветы. Застонал, собирая с нар зипуны, но одеть не мог; прижал комок к груди и вышел с опаской, полусознанием в душе. Никто не встретил его. Шел.
Зверь или человек?
Золотой расплавленной слезой было сердце, и слезы катились из глаз. Вымучены ли горем были они, или умалить горе хотели.
Страшная напряженность появилась в лице, сознание нужности совершаемого.
Он шел, — и вдруг грянул ветер в ушах. Завыл, испугал больную душу, и слезы обиды покатились по щекам.