Она пошевельнулась, и лицо ее просветлело так, что на нем вот-вот могла появиться улыбка. Но она не улыбнулась. Она должна быть твердой. Она — сама.
Тогда Стахурский сказал еще, чтобы уже больше к этому не возвращаться:
— Ты сама понимаешь: не может быть обиды там, где речь идет о важном общественном деле. Дело не в этой Берте-Леди и подобных ей. И на нашем пути еще будут и трудности и враги. Но посмотри на людей: они закалились в войне, в мирном труде у них солдатская хватка — они отважны, и бдительность у них в натуре. Они приучились опираться на друга и отчетливо видят недруга. Такими должны быть и мы.
Мария опустила голову. Но он взял ее голову обеими руками, повернул к себе и закончил:
— Посмотри: не только мы, советские люди, так же твердо стал на ноги и Пахол. Мы открыли ему дорогу в широкий мир и сделали его солдатом. Он воевал, теперь строит. И в строительстве он тоже солдат. И таких миллионы. Что же говорить про нас с тобой?
Мария виновато посмотрела на него.
— Ты любишь меня, а говоришь как судья.
— Ты считаешь, что я говорил как судья? Но это лишь потому, что я люблю тебя, Мария.
— Но ты так строг, — прошептала Мария.
— Это плохо?