Такое ограничение провизии и воды отнюдь не было вызвано нехваткой их на борту, ибо в то время на корабле пресной воды было вполне достаточно для полугодового плавания при ежедневном рационе в полгаллона на каждого; но этот пост, мне кажется, был наложен на команду корабля как эпитимия за ее грехи либо с целью замучить ее, вызвав презрение к жизни, чтобы она стала отважной и не считалась ни с какой опасностью.
Сколь бесхитростно рассуждают те люди, которые приписывают высокую смертность среди нас дурной провизии и недостатку воды! Или утверждают, что много драгоценных жизней можно было спасти, назначив бесполезные транспорты для доставки армии и флоту свежих запасов, морских черепах, фруктов и другого провианта с Ямайки и соседних островов!
Но ведь те, кто умер, нужно надеяться, отправились в лучший мир, и тем легче было прокормить тех, кто выжил!
Итак, немало людей осталось лежать перед стенами Сен-Лазар, где они повели себя, как мастифы{54} на их родине, которые закрывают глаза, бросаются в пасть к медведю и в награду за свою доблесть погибают с размозженной головой.
Но вернемся к моему повествованию.
Поставив гарнизоны в занятых фортах и захватив высаженную раньше артиллерию и солдат (это заняло больше недели), мы двинулись ко входу во внутреннюю гавань, охраняемую с одной стороны сильными укреплениями, а с другой — небольшим редутом, перед нашим приближением покинутыми, и нашли, что вход в гавань заблокирован несколькими старыми галионами и двумя военными кораблями, которые неприятель затопил в канале. Тем не менее, мы ухищрились открыть проход нескольким судам, произведшим высадку наших войск у того места неподалеку от города, которое называется Ла-Кинта, где после слабого сопротивления испанского отряда, препятствовавшего высадке, войска разбили лагерь с целью осадить крепость Сен-Лазар, возвышавшуюся над городом и занимавшую командные высоты.
То ли наш славный генерал не имел никого, кто знал бы, как надлежит приблизиться к форту, то ли он полагался целиком на славу своего оружия, этого я не знаю; но достоверно, что на военном совете решено было итти в атаку с одними мушкетами. Это было приведено в исполнение и надлежащим образом закончилось: противник устроил им столь жаркий прием, что большая часть наших войск обрела на месте вечный покой.
Наш командующий, не почитая приятной такую любезность со стороны испанцев, был достаточно мудр, чтобы отступить на борт с остатками своей армии, уменьшившейся с восьми тысяч человек, высадившихся на берег невдалеке от Бокка Чика, до полутора тысяч годных к службе солдат. Больных и раненых впихнули в некие суда, названные госпитальными, хотя, по моему мнению, они едва ли заслужили такой почтенный титул, ибо немногие из них могли похвастать собственным лекарем, сиделкой или коком, а междупалубное пространство было столь ограничено, что несчастные больные не имели возможности сидеть выпрямившись на своих постелях. Их раны и обрубки, на которые не обращали внимания, загрязнялись и загнивали, и в гнойных болячках разводились миллионы червей.
Это бесчеловечное невнимание приписывали нехватке в лекарях, хотя хорошо известно, что каждый крупный корабль мог бы уделить хотя бы одного лекаря для сей цели, и этого было бы вполне достаточно, чтобы устранить такие возмутительные последствия.
Но, может быть, генерал был слишком джентльмен, чтобы просить о подобном одолжении у своего сотоварища командующего, который в свою очередь не мог унизить свое достоинство, предложив непрошенную помощь; во всяком случае, смею утверждать, что в это время демон разногласия со своими черными, как сажа, крылами, простер свою власть на наших начальников. Об этих великих людях (я полагаю, они простят мне сравнение) можно было бы сказать, как о Цезаре и о Помпее, что один не выносил никого над собой, а другой не терпел никого рядом с собой; так что вследствие гордыни одного и дерзости другого дело провалилось согласно пословице: ягодицы, очутившись между двух стульев, падают наземь.