Моей первой заботой было пойти посоветоваться к миссис Сэджли, с которой я поддерживал дружеские отношения с той поры, как покинул ее дом. Добрая женщина, узнав о моем положении, с искренним огорчением посочувствовала мне в моей несчастной судьбе и одобрила мое решение покинуть эти края, так как ей хорошо был известен дикий нрав моего соперника, который к этому времени несомненно обдумал план мести.
— И скажу прямо, — продолжала она, — я не знаю, как вы можете спастись от его мщения. Он здесь облечен властью и немедленно отдаст приказ о вашем аресте. Почти все в округе зависят от него или от его друга, и вы не сможете ни у кого найти убежище. Если он вас арестует, вы попадете в тюрьму, где вам придется просидеть в тяжелых условиях до ближайших ассизов, а затем вас сошлют на каторгу за покушение на магистрата.
В то время как она предупреждала меня об опасности, послышался стук в дверь, повергший нас обоих в ужас, ибо, по всей вероятности, это были мои преследователи.
Благородная старая леди сунула мне в руку две гинеи и со слезами на глазах приказала мне бежать через заднюю дверь и спасаться, положившись на волю провидения. Для колебаний не было времени. Я последовал ее совету и под покровом ночи достиг морского берега, где стал раздумывать о том, куда мне двинуться, как вдруг совершенно неожиданно меня окружили вооруженные люди, связали мне руки и ноги и, угрожая застрелить меня, если я подниму шум, потащили на борт парусника, который оказался куттером контрабандистов. Поначалу это открытие успокоило меня, ибо я, стало быть, спасся от преследования сэра Тимоти, но, когда разбойники начали угрожать мне смертью за шпионство, я предпочел бы сесть на год в тюрьму или даже попасть на каторгу.
Тщетно было заявлять о своей невиновности. Я не смог бы убедить их в том, что попал в такой час к их логову только для своего удовольствия, но раскрывать истинную причину моего бегства было не в моих интересах, так как я опасался, не решат ли они заключить мир с правосудием, передав меня в распоряжение закона.
Их подозрения подкрепились появлением яхты таможенников, пустившейся за ними в погоню и захватившей бы куттер, если бы густой туман не избавил их от страха и не помог им добраться до Булони.
Но, прежде чем они скрылись от преследования, они держали касательно меня военный совет, причем наиболее жестокие из них склонны были тотчас же бросить меня за борт как предателя, выдавшего их врагам; другие, более рассудительные, доказывали, что, если они убьют меня, а потом их захватят, им не дождаться милости властей, которые никогда не простят объявленным вне закона совершенное ими убийство.
Было решено большинством голосов высадить меня на французский берег, откуда я мог добираться до Англии как мне заблагорассудится, что являлось наказанием, вполне достаточным за одно только подозрение в преступлении, которое само по себе не было тяжелым.
Хотя это благоприятное решение доставило мне великую радость, опасение быть ограбленным наполняло меня тревогой. Чтобы предотвратить эту беду, как только меня развязали вследствие принятого решения, я проделал дырочку в чулке и опустил туда шесть гиней, оставив в кармане полгинеи и немного серебра, чтобы разбойники, найдя их, не стали меня обыскивать. Эта предосторожность была весьма необходима, потому что, когда показался французский берег, один из контрабандистов сказал мне, что я должен заплатить за проезд. На это я ответил, что совершил путешествие не по своей воле, а потому они не могут ждать вознаграждения от меня за насильственный переезд в чужую страну
— К чорту! — вскричал разбойник. — Довольно болтать А ну-ка я погляжу, сколько у тебя денег!