С такими словами он бесцеремонно засунул руку в мой карман и вытащил деньги, а затем, приглядевшись к моей шляпе и парику, пришедшимся ему по вкусу, сдернул их с меня и, водрузив свой парик и свою шляпу на мою голову, объявил, что честная мена не есть грабеж; я поневоле пошел на такую сделку, вне сомнения невыгодную для меня; и вскоре мы все вышли на берег.
Я решил расстаться с этими грабителями без дальнейших церемоний, когда один из них предостерег меня о том, чтобы я не показывал против них, если когда-нибудь возвращусь в Англию, ибо тогда я буду убит по распоряжению шайки ее агентами, в которых никогда у нее не было недостатка.
Я обещал последовать его совету и направился в Верхний город, где разыскал кабачок, куда и вошел, чтобы подкрепиться.
Пять голландских матросов сидели в кухне за завтраком, состоявшим из большой краюхи хлеба, маленького бочонка масла и бочонка бренди, который они то и дело отведывали с великой настойчивостью и удовлетворением. Неподалеку от них я увидел человека, одетого так же, как они; он сидел одиноко, задумчивый, попыхивая короткой трубкой, черной, как смоль. Чужое горе всегда привлекало мое внимание и вызывало сочувствие. Я подошел к этому одинокому моряку с целью предложить ему помощь, и вот, несмотря на перемену в костюме, невзирая на то, что лицо его сильно изменилось благодаря длинной бороде, я узнал давно потерянного и оплакиваемого мною моего дядю и благодетеля, лейтенанта Баулинга!
О, небеса! Как взволновалась моя душа, то радуясь обретению такого дорогого друга, то печалясь при виде его, впавшего в столь жалкое состояние! Слезы потекли у меня по щекам, некоторое время я стоял безмолвный, не двигаясь. Наконец, обретя дар речи, я вскричал;
— Боже милосердный! Мистер Баулинг!
Дядя, услышав свое имя, встрепенулся и с удивлением воскликнул:
— Что такое?!
Вглядевшись в меня, но все еще не узнавая, он спросил:
— Вы окликнули меня, братец?