Я сказал, что имею сообщить ему нечто очень важное и попросил выслушать меня в соседней комнате; но ему не понравилось это предложение, и он сказал:
— Стоп, приятель! Бросьте эти фокусы с путешественниками. Если у вас есть до меня дело, говорите на борту. Не бойтесь, что вас подслушают. Здесь никто не понимает нашего языка.
Хотя я не склонен был открываться перед посторонними, все же я не мог удержаться и сказал, что я его племянник Родрик Рэндом.
При этом известии он воззрился на меня с великим изумлением и вниманием и, распознав мои черты, — которые, хотя я и возмужал, все же не совсем изменились с той поры, как он меня видел, — вскочил и от всего сердца потряс мне руку, присовокупив, что рад видеть меня в добром здравии. После некоторого молчания он продолжал:
— А все-таки, мой мальчик, жаль мне видеть тебя под таким вымпелом! Тем более теперь, когда не в моей власти заменить его лучшим. Сейчас для меня тяжелые времена.
Тут я увидел, как по его морщинистой щеке потекла слеза, и так это меня взволновало, что я горько заплакал.
Вообразив, будто моя скорбь вызвана моими собственными несчастьями, он стал меня утешать, говоря, что жизнь есть плаванье, в котором мы можем встретиться с любой погодой, — иногда спокойной, а по временам бурной, — что вслед за приятным ветерком нередко бывает шторм, что ветер не всегда дует в одну сторону, но отчаиваться нечего, ибо твердость и сноровка лучше, чем крепкий корабль. Почему? Потому что они не нуждаются в плотнике и становятся тем крепче, чем больше испытаний они перенесли.
Я осушил слезы, которые, я уверил его, проливал по поводу его несчастий, но не своих, и просил пройти вместе со мной в соседнюю комнату, где мы смогли бы поговорить всласть. Там я поведал ему о неблагородном обращении, которому подвергался у Пошна, и, услышав об этом, он вскочил, три-четыре раза прошелся быстрыми шагами по комнате и, сжимая дубинку, вскричал: «Вот дай только подойти мне к нему бок-о-бок!» Затем я описал ему все мои приключения и несчастья, взволновавшие его больше, чем я мог вообразить, и закончил сообщением о том, что капитан Оукем жив, и дядя может вернуться в Англию улаживать все свои дела, не подвергаясь опасности и без ущерба для себя.
Он был весьма доволен этим сообщением, сказав, однако, что в настоящее время не может извлечь из него пользы вследствие отсутствия денег для поездки в Лондон. Это препятствие я тотчас же устранил, вручив ему пять гиней и заявив, что бесконечно счастлив доказать ему мою благодарность, когда он находится в нужде. Но мне стоило большого труда уговорить его, чтобы он взял хотя бы две гинеи, которых, по его словам, было более чем достаточно для расплаты за самое необходимое.
Когда эти дружеские препирательства закончились, он предложил подкрепиться.