— Потому что я долго постился, — продолжал он, — да будет тебе известно, что я потерпел кораблекрушение пять дней назад около того места, которое называют Лизье, в компании с теми голландцами, которые теперь пьют внизу. Когда я сошел на берег, у меня было мало денег, и я их быстро истратил, потому что был в доле с голландцами и делился с ними, пока денег хватало. Однако мне нужно было бы вспомнить старую пословицу: каждой свинье свое яблоко, потому что, когда они нашли мой трюм пустым, то всей командой стали попрошайничать, и так как я не захотел держать вместе с ними ту же вахту, они начисто отказались помочь мне. Вот уже два дня, как я не ел ни крошки хлеба.
Я был весьма потрясен, узнав о такой крайней нужде его, и приказал немедленно принести хлеба, сыра и вина, чтобы утолить его голод, пока не приготовят фрикассе из кур. Когда он подкрепился этой скромной пищей, мне захотелось узнать подробности его странствий после происшествия у мыса Тиберун; вкратце вот что он мне рассказал.
Когда деньги, которыми он располагал, истрачены были в Порт Луи, любезность и гостеприимство французов охладели в такой мере, что он должен был поступить на их военный корабль простым матросом, чтобы не погибнуть с голоду на суше. В таком положении он пробыл два года, в течение которых немного научился их языку и заслужил репутацию хорошего моряка. Корабль, где он служил, получил приказ итти домой во Францию, где его признали негодным для дальнейшей службы, и мой дядя был принят на борт одного из кораблей эскадры мсье д'Антэна{69} на должность старшины, которым и пребывал во время плаванья в Вест-Индию, где участвовал в бою с нашим кораблем, о чем упоминалось выше. Но совесть укоряла его за службу врагам его родины, и он покинул корабль там же, где впервые был завербован, и затем прибыл на голландском паруснике на остров Кюрасо; здесь он сговорился со шкипером, шедшим в Европу, работать у него бесплатно за один только переезд в Голландию, где он надеялся получить известия от своих друзей в Англии, но, как он уже говорил, потерпел крушение у берегов Франции и вынужден был бы либо итти в Голландию пешком, прося милостыню по дороге, либо поступить на другой французский военный корабль, рискуя, что с ним обойдутся как с дезертиром, если бы провидение не послало меня ему на помощь.
— А теперь, мой мальчик, — продолжал он, — я буду держать курс прямо на Лондон, где, должно быть, меня уволят и лорды Адмиралтейства исключат меня из списков военно-морского флота, но я намерен послать им прошение и изложить свое дело. Если меня восстановят, у меня будут деньги, чтобы помочь тебе, потому что, когда я покидал корабль, мне остались должны жалованье за два года, и мне нужно знать, куда ты будешь держать куре; да к тому же, если это случится, у меня, пожалуй, будет возможность добыть для тебя приказ о назначении помощником лекаря на тот корабль, куда меня направят. Потому что курьер при Адмиралтействемой добрый друг, а он с одним помощником клерка — названные братья, а этот помощник клерка может замолвить словечко одному из клерков, а этот клерк хорошо знаком с одним из помощников секретаря, а этот помощник секретаря по его рекомендации может доложить о моем деле первому секретарю, а первый секретарь может похлопотать за меня у одного из лордов Адмиралтейства… Коротко говоря, ты видишь, что у меня нет недостатка в друзьях, которые могли бы помочь. Что же до этого негодяя Крэмпли, уверен, что он не моряк и не офицер, хоть я и не знаюего, иначе он никак не мог столь ошибиться в своих подсчетах, чтобы погубить судно у берегов Сассекса, прежде чем сделал промеры; а когда это случилось, он ни за что не бросил бы корабль прежде, чем тот не разбился на куски, в особенности если уже начался прилив; за это время, думаю я, его уже судили военным судом и расстреляли за трусость и преступные действия.
Я едва мог удержаться от улыбки, слушая о дядином трапе, по которому он предполагал взобраться, чтобы привлечь внимание совета Адмиралтейства; и хотя я слишком хорошо знал жизнь, чтобы вверить свою судьбу таким упованиям, но не обескуражил его сомнениями и спросил, нет ли у него в Лондоне друга, который мог бы ему ссудить небольшую сумму, дабы он оделся, как ему приличествует, и кое-что презентовал помощнику секретаря, который по этой причине, возможно, поторопился бы с его делом. Он почесал затылок и после некоторого раздумья ответил:
— Пожалуй, есть. Думаю, Дэниел Уипкорд, судовой поставщик в Уэппинге, не откажет мне в такой небольшой услуге. Знаю, что смогу получить помещение, выпивку и одежду, но вот насчет денег… не уверен. Останься славный Блок в живых, я бы не был в таком затруднении.
От всей души я опечалился, узнав, что у такого достойного человека нет друзей, когда они ему так нужны, и почел свое положение менее тяжелым, чем его, ибо я лучше, чем он, знаком был с людским себялюбием и плутовством и, стало быть, не так легко мог стать жертвой разочарования и мошенничества.
Глава XLII
Дядя договаривается о переезде на куттере в Диль. — Мы знакомимся со священником, который оказывается шотландцем. — Он изъясняется в дружеских чувствах. — Он обижен дядей, который потом улаживает дело. — Дядя отплывает. — Священник знакомит меня с капуцином, с которым я отправляюсь в Париж — Нрав моего спутника — Приключение в пути. — Я возмущен его поведением
Утолив голод, мы спустились к гавани, где нашли куттер, отправлявшийся вечером в Диль, и мистер Баулинг договорился о переезде. Пока мы бродили по городу, удовлетворяя нашу любознательность, разговор наш зашел о моих планах на будущее, которые еще были неясными; в самом деле, трудно предположить, чтобы у меня было легко на душе, когда я очутился почти нищим у чужестранцев, среди которых не было у меня ни одного знакомого, готового мне помочь советом или дружеским участием. Дядя весьма чувствительно отнесся к моему тяжелому положению и уговаривал меня ехать с ним в Англию, где он, по его словам, мог бы мне оказать поддержку; но если опустить другие причины, по которым я избегал сие королевство, я почитал его худшей страной во всем мире для пребывания в ней достойного человека. И во всяком случае решил остаться во Франции.