Экипировавшись, я превратился в весьма видного джентльмена и в сопровождении моего верного друга, который довольствовался положением моего лакея, посетил Лувр, осмотрел Люксембургскую галлерею и был в Версале, где имел честь видеть, как его христианнейшее величество скушало изрядное количество маслин.
В течение месячного моего пребывания в Париже я являлся несколько раз ко двору, посетил итальянскую комедию, оперу, театр, танцевал на маскарадах и, коротко говоря, обозрел все самое примечательное в столице и в ее предместьях. Затем мы двинулись в Англию через Фландрию, проследовали через Брюссель, Гент, Брюгге и сели на корабль в Остенде, откуда через четырнадцать часов прибыли в Диль, наняли почтовую карету и через двенадцать часов благополучно достигли Лондона, отделавшись от тяжелого багажа, который мы послали в фургоне.
Глава XLV
Я осведомляюсь о моем дяде и узнаю, что он ушел в плаванье. — Нанимаю квартиру на Чаринг-Кросс. — Отправляюсь в театр, где меня подстерегает приключение. — Обедаю за общим столом в кофейне; описание гостей. — Завожу знакомство с Медлером и доктором Уэгтейлом
Тотчас по прибытии в гостиницу я послал Стрэпа разузнать о моем дяде в трактире «Национальный флаг» в Узппинге; вскоре он вернулся с ответом, что мистер Баулинг ушел в плаванье штурманом торгового судна после долгих и безуспешных хлопот и посещения Адмиралтейства, где, очевидно, того влияния, на какое он рассчитывал, оказалось недостаточным для восстановления его в правах и для уплаты жалованья, полагавшегося ему, когда он покинул «Гром».
На следующий день я нанял прекрасную квартиру неподалеку от Чаринг-Кросс, а вечером, нарядившись в скромный костюм, но подлинно парижского покроя, появился в парадной ложе в театре, где увидел большое общество и был столь тщеславен, что вообразил, будто на меня смотрят с сугубым вниманием и одобрением. Это глупое самодовольство в такой мере опьянило меня, что я оказался повинен в тысяче уморительных жеманных выходок, и, должно думать, что, как бы ни было благоприятно мнение общества при первом моем появлении, оно быстро уступило место жалости или презрению благодаря моему нелепому поведению. Я вставал и снова садился; в промежутках между действиями по двадцать раз надевал и снимал шляпу; вытаскивал часы, прикладывал их к уху, заводил, переводил стрелку и опять прислушивался; вертел табакерку, притворялся, будто беру понюшку, дабы, пользуясь удобным случаем, выставить напоказ свой бриллиант, и утирал нос надушенным платком; затем помахивал тростью, поправлял темляк и проделывал еще немало таких же глупостей в надежде заслужить репутацию изящного молодого человека, в обретении которой мне служили серьезной помехой два свойства моей натуры, а именно природная застенчивость и легко уязвимая чувствительность.
Охотно вступил бы я в разговор с окружающими, но меня останавливал страх вызвать осуждение за самонадеянность, а также мысль, что я имею больше прав на внимание с их стороны, чем они на подобное снисхождение со стороны такого человека, как я. Сколько раз я краснел, заслышав перешептыванье и громкий смех других щеголей, вызванный, как думал я, мною! И сколько раз я восхищался завидным равнодушием этих избранников, которые созерцали горестное зрелище на сцене, не обнаруживая ни малейших признаков одобрения или интереса! Мое внимание было поглощено вопреки моей воле, и я не мог не плакать вместе с героиней, хотя и прибегал к многочисленным уловкам, чтобы скрыть столь неблаговидную слабость.
Когда театральное представление окончилось, я остался ждать, не подвернется ли удобный случай проводить до кареты какую-нибудь леди, но каждая была окружена таким количеством услужливых кавалеров, что мои надежды долгое время не сбывались. Наконец я заметил очень красивую особу, изящно одетую, сидевшую в одиночестве в ложе неподалеку от меня; тогда я подошел к ней и предложил свои услуги. Она как будто пришла в смущение, поблагодарила за любезность и, нежно посмотрев на меня, отказалась меня утруждать, взглянула на часы и выразила удивление касательно небрежности своего лакея, которому было приказано приготовить для нее к этому часу портшез. Я повторил мою просьбу в самых красноречивых и лестных выражениях, на какие был способен, и уговорил ее принять сделанное мною предложение послать моего слугу за портшезом или каретой, после чего был отправлен Стрэп, который вернулся, ничего не отыскав.
К тому времени театр совсем опустел, и нам пришлось удалиться. Когда я вел ее по коридору, я заметил стоявших в углу пять-шесть молодых щеголей, из коих один, как показалось мне, подмигнул моей прелестнице, и когда мы прошли мимо, я услышал, что они громко захохотали. Этот смех заставил меня насторожиться, и я решил удостовериться, какова репутация этой леди, прежде чем завязать с ней более близкое знакомство. Так как ни одна карета не появлялась, я предложил леди проводить ее в таверну, где мы могли бы посидеть несколько минут, покуда мой слуга отправится за каретой на Стрэнд. Она как будто робела, не решаясь итти в таверну с незнакомцем, но в конце концов уступила моим патетическим увещаниям не подвергать опасности свое здоровье, которому угрожали холод и сырость на улице.
Добившись таким образом некоторого успеха, я пожелал узнать, какого вина угодно ей выпить, но она выразила крайнее отвращение ко всякого рода крепким напиткам, и я лишь с большим трудом убедил ее отведать желе. Тем временем я старался рассеять испытываемое ею смущенье, говоря ей все любезные слова, какие только мог придумать, в ответ на что она часто вздыхала и смотрела на меня томным взором, который, однако, был как будто сродни распутному подмигиванию куртизанки. Это открытие, вкупе с прежними подозрениями, заставило меня быть настороже и в то же время помогло избавиться от застенчивости и занимать ее веселой и развязной беседой.