Ведя с ней разговор, я добивался чести явиться к ней в дом с визитом на следующий день, но она, принося извинения, отказала мне в этой просьбе, опасаясь, как бы не оскорбился сэр Джон, который по натуре своей был склонен раздражаться из-за пустяков. Это упоминание, назначенное для того, чтобы довести до моего сведения, будто ее муж — титулованная особа, не пресекло моего все более назойливого ухаживания, и я даже отважился сорвать поцелуй.

Но — о, небо! — вместо того, чтобы упиться сладостным благоуханьем, которое сулил ее нежный вид, я чуть не задохнулся от испарений джина! Такой запах из ротика особы, только что заявившей о своем отвращении ко всем спиртным напиткам, превратил не только мои сомнения в уверенность, но и мой восторг в омерзение, и, не вернись мой слуга с каретой, у меня не стало бы сил соблюдать еще пять минут долее простую учтивость.

Я воспользовался этим случаем и подал руку леди, которая выставила против меня целую батарею своих чар, делая глазки, томно жеманясь, вздыхая и прижимаясь ко мне столь открыто, что Стрэп увидел ее нежное обхождение и радостно потирал руки, следуя за нами к двери; но я не поддавался ее ласковым уловкам и усадил ее в карету, собираясь тотчас распрощаться. Она угадала мое намерение и пригласила меня к себе в дом, прошептав, что сейчас, когда сэр Джон лег спать, она может позволить себе удовольствие побеседовать со мной полчаса без помех. Я отвечал, что готов претерпеть любое огорчение, только бы не подвергать опасности покой ее лордства, и, приказав кучеру ехать, пожелал ей доброй ночи. Мое равнодушие вывело ее из терпения, и, остановив карету ярдах в двадцати от меня, она высунула голову и заорала во все горло, как рыбная торговка:

— Чорт тебя подери, собака! А за карету-то ты заплатишь?

Не получив никакого ответа, она начала ругаться со своеобразным красноречием, величая меня подлым парнем, негодяем и прочими именами, а в заключение заявила с проклятьями, что, видно, у меня в карманах пусто, несмотря на мою внешность.

Излив таким образом свое негодование, она велела кучеру ехать дальше, а я вернулся в таверну, где, очень довольный таким исходом приключения, заказал себе ужин. Я обошелся без услуг лакея за столом, сказав, что здесь находится мой собственный слуга, и, когда мы остались вдвоем, спросил Стрэпа:

— Ну-с, мсье д'Эстрап, что вы думаете об этой леди?

Мой приятель, не раскрывавший рта с минуты ее отбытия, мог выговорить только: «Что думаю!», произнеся эти слова со страхом и изумлением. Удивленный его тоном, я воззрился на моего лакея и, заметив его испуганный вид, спросил, уж не явился ли ему призрак его деда.

— Призрак! — повторил он. — Я уверен, что видел самого дьявола во плоти! Кто бы подумал, что при таком хорошеньком личике и скромном поведении можно явиться прямо с Биллингсгейт{73} и таить столько дьявольской злобы. Ах, да поможет нам бог! Front! nulla fides — nimium ne crede color![68], а нам надлежит пасть на колени и возблагодарить господа бога за избавление от этого гроба повапленного.

Я был склонен разделить мнение Стрэпа, и хотя не думал, что мне грозит опасность от соблазнов такого рода особ, однако решил действовать впредь с величайшей осмотрительностью и избегать всех подобных знакомств, пагубных как для моего кошелька, так и для здоровья.