— Ну! Может быть, вы родились в одной из наших колоний за границей? Я снова ответил: «Нет». Он был очень удивлен и сказал, что был уверен, будто я не иностранец. Я хранил молчание и предоставил ему мучиться неизвестностью. Он не мог сдержать любопытства, однако попросил прощения за вольность, и чтобы побудить меня рассказать о моем положении в обществе, он без утайки поведал о себе:
— Я одинок, имею немалый ежегодный доход, на который и живу по своему вкусу и без забот свожу концы с кондами. Поскольку у меня нет имущества, какое я мог бы завещать, мне не докучает назойливость родственников или охотников за наследствами, и я так полагаю, что мир создан для меня, а не я для мира; потому у меня правило: наслаждаться, пока я могу, а будущее пусть изворачивается, как может.
Покуда он давал волю своей болтливости, ожидая, что я отплачу тем же, вошел молодой человек в огромном парике с косицей, одетый в черный бархатный костюм; природная его легкомысленность так сочеталась в нем с притворной важностью, что в целом он являл собой образец уморительной благопристойности. Этот забавный чудак, пританцовывая, приблизился к столу, за которым мы сидели, и после тысячи гримас спросил моего приятеля, назвав его «мистер Медлер», не занимаемся ли мы важными делами.
Мой собеседник угрюмо ответил:
— Не очень важными, доктор, но все же…
— О! Я должен просить прощения в таком случае! — воскликнул лекарь. — Извините, джентльмены, извините! Сэр! — отнесся он ко мне. — К вашим услугам! Надеюсь, вы меня простите, сэр… Разрешите присесть, сэр… Я имею нечто сообщить, сэр, моему другу, мистеру Медлеру. Надеюсь, вы разрешите сказать мистеру Медлеру кое-что на ухо, сэр…
Прежде чем я успел дать разрешение этой вежливой особе, мистер Медлер вскричал:
— Не желаю на ухо! Если у вас есть что сказать, — говорите громко!
Доктор, по-видимому, был огорчен этим восклицанием и, снова повернувшись ко мне, тысячу раз извинился за намерение скрыть нечто от меня — намерение, проистекавшее из его неосведомленности об отношениях между мной и мистером Медлером; но сейчас он понял, что мы с мистером Медлером — друзья, и потому он может сказать при мне то, что ему было необходимо. После нескольких «гм» он начал:
— Вы должны знать, сэр, что я иду с обеда у миледи Флерейт (затем относясь ко мне): знатная леди, сэр, у которой я имею честь иногда обедать! Там были леди Стзйтли, и миледи Лерум, и миссис Дэнти, и мисс Бидди Гаглер; даю слово, очаровательная молодая леди с большим приданым, сэр. Были там также милорд Стрэдл, сэр Джон Шраг и мистер Билли Четтер, весьма веселый молодой джентльмен. Итак, миледи, видя, что я очень устал, — сегодня она была пятнадцатым моим пациентом (из высшего света, сэр!}, настояла, чтобы я остался пообедать, хотя, даю слово, я возражал, ссылаясь на отсутствие аппетита… Однако я уступил просьбе миледи и сел за стол; разговор, сэр, шел о разных вещах, и мистер Четтер спросил, давно ли я видел мистера Медлера. Я сказал, что не имел удовольствия видеть вас девятнадцать с половиной часов; может быть, вы вспомните, что именно столько времени, ну, за минуты я не ручаюсь… «Да что вы! — воскликнул мистер Четтер. — В таком случае я посоветовал бы вам немедленно после обеда итти к нему домой и посмотреть, что с ним; ему несомненно будет плохо, так как вчера вечером он съел очень много сырых устриц».