Такое сообщение не весьма вдохновило меня рисковать частью моей скромной наличности, но в конце концов мне надоели настояния приятеля, убеждавшего, что мне ничто не угрожает, ибо хозяин заведения держит людей для наведения порядка, и я решил рискнуть одним шиллингом, который через час дал мне выигрыш в тридцать шиллингов.
Я удостоверился к этому времени в чистой игре и, вдохновленный успехом, уже не нуждался в уговорах продолжать игру. Я одолжил Бентеру (у которого редко бывали монеты в кармане) гинею, которую он отнес на «золотой» стол, где потерял в один момент. Он был бы непрочь взять взаймы еще гинею, но я остался глух ко всем его доводам, и он с досадой удалился.
Тем временем мой выигрыш достиг шести гиней, и в соответствии с ним вырастало мое желание выиграть еще и еще. Поэтому я перешел к другому столу, стал ставить по полгинеи при каждой сдаче. Фортуна все еще была ко мне благосклонна, и я превратился в «крупного», в каковом качестве оставался, пока не наступил белый день, когда я подсчитал, что после многих превратностей теперь у меня в кармане полтораста гиней.
Полагая, что пришло время удалиться с добычей, я задал вопрос, не хочет ли кто-нибудь занять мое место, и хотел встать, в ответ на что сидевший против меня старый гасконец, у которого я немного выиграл, вскочил с яростью и закричал:
— Restez, foutre, restez! II faut donner moi mon ra-vanchio![81] В это же время еврей, сидевший с ним рядом, намекнул, будто я больше обязан моей ловкости, чем фортуне, и что он-де видел, как я слишком часто вытирал стол, который кое-где казался ему жирным.
Такой намек вызвал крики возмущения, направленные против меня, в особенности у проигравших, которые, ругаясь и проклиная, угрожали задержать меня как шулера, если я не соглашусь уладить дело, возвратив большую часть выигрыша.
Правду сказать, мне было не по себе от этих обвинений, но я заявил о своей невиновности, стал угрожать, в свою очередь, преследованием еврея за клевету и смело предложил передать все дело на рассмотрение любому судье в Вестминстере. Но они знали себя слишком хорошо, чтобы открывать свои имена, и, убедившись, что меня нельзя заставить угрозами пойти на уступки, почли за благо не настаивать на обвинении и очистили для меня проход, чтобы я мог уйти.
Однако я не встал из-за стола раньше, чем израелит не отказался от слов, сказанных мне в поношение, и не попросил у меня прощения перед всем сборищем.
Шествуя к выходу с моей добычей, я случайно наступил на ногу высокому костлявому человеку с крючковатым носом, злыми глазами, густыми черными бровями, в такого же цвета парике с косичкой и в надвинутой на лоб огромной шляпе; этот человек, грызя ногти, стоял в толпе и, почувствовав прикосновение моего каблука, заорал громовым голосом:
— Проклятье! Эй вы, сын шлюхи! Это что такое?