— Восхвалим господа! Белый камень! Восхвалим господа! Белый камень!

Я испугался, полагая, что внезапная перемена фортуны лишила его рассудка и он сошел с ума от радости. Крайне обеспокоенный, я попытался его образумить, но тщетно, ибо, не внимая моим уговорам, он продолжал скакать по комнате и восторженно кричать:

— Восхвалим господа! Белый камень!

Я в ужасе встал, схватил его за плечи и положил конец диким прыжкам, заставив опуститься на стоявшую в комнате софу. Такая мера рассеяла его бред, он вздрогнул, точно пробудившись от сна, и, устрашенный моим поведением, воскликнул:

— Что случилось?

Узнав причину моего испуга, он устыдился своих необузданных восторгов и объяснил, что, упоминая о белом камне, подразумевал dies fasti римлян, albo lapide notati[82].

Не чувствуя никакой охоты спать, я спрятал деньги, оделся и уже собирался выйти, когда слуга хозяев доложил, что у двери ждет какая-то леди, желающая говорить со мной. Удивленный этим сообщением, я приказал Стрэпу проводить ее наверх, и не прошло минуты, как в комнату вошла молодая женщина в жалком, поношенном платье. Присев передо мной с полдюжины раз, она разрыдалась и сказала, что ее зовут Гауки, после чего я сразу узнал черты лица мисс Лявман, которая была первой виновницей моих злоключений. Хотя у меня были все основания злобствовать на ее коварный поступок со мной, меня растрогало ее отчаяние; я выразил сожаление, что вижу ее в нужде, предложил ей сесть и осведомился, каково ее положение. Она упала на колени и, умоляя простить нанесенные мне оскорбления, клялась, что была втянута в дьявольский заговор, едва не стоивший мне жизни, против своей воли, вняв мольбам своего мужа, от которого позднее отрекся его отец из-за женитьбы на ней Гауки. Не имея возможности прокормить семью на свое жалованье, муж оставил ее в доме отца и отправился с полком в Германию, где получил отставку за недостойное поведение в битве при Деттингене, и с той поры она не имела от него никаких вестей.

Затем с глубоким раскаянием она рассказала мне, что на свою беду родила ребенка через четыре месяца после свадьбы, и это событие привело ее родителей в такое бешенство, что они выгнали ее из дома вместе с младенцем, вскоре умершим, а она с тех пор влачит жалкое существование, выпрашивая милостыню у немногих оставшихся друзей, которым уже надоело ей давать. Не зная, где и как добыть денег хотя бы еще на один день, она бросилась за помощью даже ко мне, хотя у меня было меньше, чем у кого бы то ни было, оснований оказать ей поддержку, но она полагалась на мое великодушие, ибо надеялась, что я обрадуюсь случаю отомстить благороднейшим образом жалкому созданию, причинившему мне зло. Я был очень растроган такими речами и, не видя причины сомневаться в искренности ее раскаяния, поднял ее, охотно простил ее вину передо мной и обещал пособить ей по мере своих сил.

После возвращения моего в Лондон я не делал никаких попыток встретиться с аптекарем, рассуждая, что не имею возможности доказать свою невиновность, — столь несчастливы были обстоятельства, сопутствовавшие обвинению. Стрэп, однако же, попробовал защищать меня перед школьным учителем, но отнюдь не преуспел, ибо мистер Конкорданс отказался от всякого общения с ним, потому что тот не желал порвать сношения со мной. При таком положении дел я решил, что столь благоприятный случай смыть пятно с моего доброго имени мне больше никогда не представится. Поэтому я договорился с миссис Гауки, что прежде, нежели я окажу ей хотя бы ничтожную помощь, она поступит по справедливости и восстановит мою репутацию, объяснив под присягой в присутствии магистрата все подробности заговора, составленного против меня. Когда она дала мне это удовлетворение, я преподнес ей пять гиней — сумму, столь превосходившую ее чаянья, что она едва поверила своим глазам и готова была боготворить меня за мое милосердие. Это показание, собственноручно ею подписанное, я послал ее отцу, который, припомнив и сопоставив все обстоятельства, связанные с обвинением, убедился в моей честности и на следующий день посетил меня вместе со своим другом, школьным учителем, которого оповестил о моей невиновности.

После взаимных приветствий мсье Лявман приступил к пространным извинениям в незаслуженно нанесенной мне обиде, но я сберег ему немало лишних слов, прервав его разглагольствования и заявив, что не только не питаю к нему злобы, но даже благодарен за его снисходительность, которая помогла мне спастись, когда столько важных улик обнаружилось против меня. Мистер Копкорденс, почитая нужным, в свою очередь, сказать слово, заметил, что мистер Рэндом слишком прямодушен и рассудителен, чтобы обижаться на них за их поведение, которое, принимая во внимание все обстоятельства, не могло быть иным, при всей честности их намерений.