Я был очень встревожен таким сообщением, ибо предвидел трудности, с которыми столкнусь, добиваясь одной только справедливости; хотя я никогда не намеревался обманывать женщину, и тем более Нарциссу, выдавая себя за богача, а возлагал надежды на свое происхождение, воспитание и образ жизни, но (такая несчастная мне выпала судьба) я понял, что будет трудно опираться даже на эти обстоятельства, в особенности последнее, которое являлось самым существенным. Мисс Уильямс, так же как и я, понимала мои затруднения, но утешала меня, говоря, что, когда женщина одарит мужчину любовью, она не может удержаться, чтобы не судить о нем во всех отношениях пристрастно, легко склоняясь в его пользу. Далее она заметила, что хотя мне пришлось иногда влачить жалкое существование, но я никогда не совершил ничего недостойного, что виновником моей бедности был не я, а фортуна, и несчастья, выпавшие мне на долю, укрепив мой ум и тело, еще больше воспитали меня для занятия достойного положения и могли бы внушить любой разумной женщине расположение ко мне; затем она посоветовала мне быть всегда откровенным в ответ на расспросы моего предмета страсти, не утаивая от нее, без нужды, самых невыгодных для меня обстоятельств, а в остальном положиться на силу ее любви и рассудительность.

Мнение этой разумной молодой женщины о сем предмете, равно как и почти обо всем, полностью совпало с моим мнением. Я поблагодарил ее за попечение о моей выгоде и, пообещав вести себя соответственно ее указаниям, расстался с ней после того, как она уверила меня, что я могу полагаться на ее предстательство перед Нарциссой и что время от времени она будет доставлять мне сведения, имеющие касательство к моей любви, которые ей удастся добыть.

Облачившись в костюм, выставлявший меня в выгодном свете, я с великой опаской и нетерпением ждал обеденного часа. Когда этот час приблизился, мое сердце так заколотилось, и я пришел в такое смятение, что испугался своей решимости и мне захотелось даже отказаться от посещения. Но мистер Фримен зашел за мной по пути, и я отправился с ним в дом, где обреталось все мое счастье.

Мы были любезно приняты сквайром, сидевшим с трубкой в гостиной и предложившим нам выпить чего-нибудь перед обедом; хотя я никогда еще так не нуждался в возбуждающем напитке, мне было неловко принять это предложение, которое мой приятель также отвергнул.

Мы уселись и завязали беседу, длившуюся с полчаса, благодаря чему я смог притти в себя и (настолько мои мысли были прихотливы) стал даже надеяться на то, что Нарцисса совсем не появится; но вдруг вошел слуга, объявил, что обед подан, и тут я пришел в такое замешательство, что едва-едва мог это скрывать от окружающих, пока мы поднимались по лестнице.

Когда мы вошли в столовую, первое, что бросилось мне в глаза, была божественная Нарцисса, зарумянившаяся, как Аврора, украшенная всеми дарами, какие только могли предложить красота, невинность и кротость. У меня закружилась голова, колени мои задрожали, я едва обрел в себе силы, чтобы выдержать церемонию представления, когда ее брат, хлопнув меня по плечу, воскликнул:

— Мистер Рэндан, вот моя сестра!

Я подошел к ней в волнении и страхе, но в тот момент, когда наши руки соединились в пожатии, моя душа затрепетала от упоения!

Нам повезло, что хозяин не был наделен излишней проницательностью, ибо наше смущение было столь явно, что мистер Фримен заметил его и позднее, когда мы шли домой, поздравил меня с большой удачей. Но сквайр был далек от малейших подозрений и даже предложил мне заговорить с моей очаровательницей на языке, ему неведомом, сказав сестре, что добыл джентльмена, который сможет поболтать с ней по-французски и на других языках, а ко мне обратился со следующими словами:

— Чорт возьми! Мне хочется, чтобы вы поболтали с ней на вашем французском или итальянском, и вы мне скажете, понимает ли она так, как думается ей. Она с теткой трещит на них день-денской, а я ни единого английского словечка не слышу.