Я поблагодарил его за совет, которому, однако, моя гордость и досада не позволяли следовать, и, как только он ушел, чтобы защищать перед друзьями и знакомыми мое доброе имя, я покинул дом и направился прямо в Большой зал.
У дверей меня встретил слуга, который подал мне записку без подписи, оповещавшую, что мое присутствие нежелательно посетителям и я волен, во избежание недоразумений, развлекаться в будущем где угодно в другом месте. Такое решительное послание привело меня в ярость. Я нагнал слугу, вручившего его, и, схватив за шиворот в присутствии всех, пригрозил, что убью его, если он не скажет, какой негодяй дал ему такое позорящее меня поручение, дабы я мог расправиться с ним так, как он того заслуживает.
Посланец, перепугавшись моих угроз и бешеных взглядов, упал на колени и сказал, что джентльмен, приказавший ему передать мне записку, был не кто иной, как брат Нарциссы, который в это время стоял в другом конце зала и разговаривал с Мелиндой.
Я немедленно к нему подошел и в присутствии его дамы сказал так:
— Зарубите себе на носу, сквайр: если бы не было причины, которая защищает вас от моего негодования, то я отколотил бы вас палкой там, где вы стоите, за самонадеянность, с которой вы послали эту грязную записку!
При этом я разорвал записку, швырнул ему в лицо и, устремив на его даму гневный взор, заявил, что, к сожалению, я могу поздравить ее с изобретательностью только в ущерб ее добропорядочности и правдивости.
Ее поклонник, храбрость которого возрастала лишь в соответствии с количеством выпитого им вина, вместо того чтобы ответить мне достойным образом, ограничился угрозой привлечь меня к суду за нападение и призвал в свидетели присутствующих, а она, раздраженная его малодушием и взбешенная моим сарказмом, громко заплакала от досады и огорчения, оповещая общество об оскорблении, ей нанесенном.
Слезы леди привлекли внимание сочувствующих зрителей, которым она с большой злобой стала жаловаться на мою грубость, заявив, что, будь она мужчиной, я не посмел бы так с ней обращаться.
Большинство джентльменов, предубежденных против, меня ранее, возмутились моим вольным обращением с ней, что видно было по их взглядам; но все они, выражая свои чувства, этим и ограничились, за исключением милорда Куивервита, сказавшего с усмешкой, что теперь моя вольная воля показать себя в истинном свете, ибо моя личность больше не вызывает у него никаких сомнений.
Уязвленный этим обидным двусмысленным замечанием, возбудившим смех, я пылко ответил: