— Эй, вы, неотесанный сын шлюхи! Если врежетесь мне в борт, берегите свою богатую обшивку. Будь я проклят, если не расправлюсь с вашей кормой!
Такая декларация, сопровождаемая взмахом тесака, как будто остудила гнев молодого джентльмена, который, оглянувшись, увидел, что его свита улизнула в дом, закрыла ворота и предоставила ему самому решать исход состязания. Последовали переговоры, начатые моим кузеном:
— Чорт подери, кто вы такой? Что вам нужно? Должно быть, какой-нибудь дрянной моряк, дезертир и вор! Но не думайте, негодяй, что вам удастся удрать! Я добьюсь, чтобы вас повесили, как собаку. Своей кровью заплатите за кровь моих двух гончих, вы, оборванец! Головорез! Я бы не расстался с ними даже для того, чтобы спасти весь ваш род от виселицы!
— Заткните глотку, болван, заткните глотку! — кричал дядя. — А не то я вам обкорнаю вашу куртку с кружевами… Я вас разотру дубовым полотенцем, и как еще разотру!
С этими словами он сунул тесак в ножны и крепко сжал свою дубинку. Тем временем в доме поднялся переполох, и одна из моих кузин, открыв окно, спросила, что случилось.
— Что случилось! — повторил лейтенант. — Ничего особенного не случилось, молодая девица! У меня есть дело к старому джентльмену, а этот щеголь как будто не желает подпускать меня к его борту, вот и все.
Спустя несколько минут нас впустили и сквозь строй моих родственников, которые удостоили меня, когда я проходил мимо, весьма многозначительных взглядов, проводили в спальню моего деда. Когда мы очутились в присутствии судьи, дядя, отвесив два-три морских поклона, повел такую речь:
— Ваш слуга… ваш слуга. Как поживаете, папаша, как поживаете? Полагаю, вы меня не знаете… должно быть, не знаете. Зовут меня Том Баулинг, а этот вот мальчонка… Вы смотрите на него так, будто тоже его не знаете… Вероятно, и в самом деле не узнаете! Правда, он заново оснащен. Теперь его оснастка не треплется на ветру, как бывало раньше. Видите ли, старый джентльмен, это мой племянник, Родрик Рэндом, — ваша плоть и кровь. Не болтайся за кормой, щенок!
Он вытащил меня вперед. Мой дед, прикованный к постели подагрой, принял этого родственника после долгого его отсутствия с присущей ему холодной учтивостью, сказал, что рад его видеть, и предложил ему сесть.
— Благодарю, благодарю вас, я непрочь и постоять, — ответил дядя. — Что касается до меня, то мне от вас ничего не нужно, но если есть у вас хоть какая-то совесть, сделайте что-нибудь для этого бедного мальчонки, с которым обращались совсем не по-христиански. Да что там — не по-христиански! Уверен, что мавры в своей Берберии более человеколюбивы и не обрекают своих малышей на нищету. Хотел бы я знать, почему сын моей сестры заслуживает большего пренебрежения, чем этот вот никудышный парень. — Он указал на молодого сквайра, который вместе с моими кузинами вошел вслед за нами в комнату. — Разве он не так же вам сродни, как и тот? Разве вы не видите, что он куда красивей и крепче сбит, чем этот рослый болван? Ну-ну, поразмыслите, старый джентльмен! Скоро предстоит вам дать ответ за злые свои дела. Припомните вашу вину перед его отцом и постарайтесь ее загладить по мере сил, пока еще не поздно. Самое меньшее, что вы можете сделать, это закрепить за ним часть наследства его отца.