Характеры мистера Лявмана, его жены и дочери. — Кое-какие сведения об этом семействе. — Мать соперничает с дочерью. — Я повинен в ошибке, которая доставляет мне временное удовлетворение, но сопровождается хлопотливыми последствиями
На следующий день, в то время как я работал в лавке, вошла нарядная бойкая девица якобы с намерением отыскать для чего-то какой-нибудь пузырек. Воспользовавшись случаем, когда, по ее предположению, я не обращал на нее внимания, она внимательно меня осмотрела и удалилась молча, с презрительной миной. Я без труда разгадал ее мысли и принял, из гордости, решение относиться к ней с таким же равнодушием и пренебрежением.
Служанки, с коими я столовался на кухне, поведали мне за обедом, что это была единственная дочь моего хозяина, которую ожидало богатое приданое, благодаря чему, а также ее красоте, за ней ухаживало много молодых джентльменов; уже дважды готовилась она сочетаться узами брака, но тут ее подстерегало разочарование вследствие скаредности отца, отказавшегося расстаться хотя бы с одним шиллингом, чтобы споспешествовать ее замужеству, и по этой причине молодая леди не оказывала своему отцу того дочернего почтения, какого следовало ожидать. В особенности же питала она неукротимую ненависть к его соотечественникам, и этой своей чертой походила на свою мать-англичанку, а по намекам, оброненным служанками, я угадал, что эта матрона управляла мужем, отличалась пылким нравом, частенько дававшим о себе знать ее подчиненным, любила увеселения и почитала мисс своей соперницей во всех отношениях. В сущности это и было истинной причиной всех разочарований молодой леди, так как, ежели бы мать пеклась об ее интересах, то и отец не осмелился бы отвечать отказом на ее требования.
Помимо всех этих сведений я и сам сделал кое-какие открытия. Многозначительные усмешки мистера Лявмана, относившиеся к его жене, когда та смотрела в другую сторону, убедили меня в том, что он отнюдь не доволен своею участью, а его поведение в присутствии капитана указало мне на ревность как на главную причину его терзаний.
Что касается до моего положения, то меня считали всего-навсего простым слугой, и я, прожив уже шесть дней в доме, не удостоился услышать хотя бы слово от матери или от дочери, причем последняя (как узнал я от служанок) выразила однажды за столом изумление, почему ее papa[30] нанял такого неотесанного, неказистого подручного. Я был уязвлен этим сообщением и в следующее воскресенье (когда пришел мой черед пойти поразвлечься) надел свой новый костюм, весьма меня приукрасивший, и, скажу не хвастая, принял недурной вид.
Проведя почти весь день в обществе Стрэпа и кое-кого из его знакомых, я вернулся под вечер домой, и дверь мне открыла мисс, не узнавшая меня, когда я подошел, и сделавшая низкий реверанс, на который я ответил глубокимпоклоном, после чего закрыл дверь. Когда я обернулся, она обнаружила свою ошибку и зарделась, но не ушла. Коридор был узкий, я не мог пройти, не задев ее; и посему принужден был не трогаться с места и стоял, уставившись в пол и густо покраснев. Наконец на помощь ей пришло высокое мнение о себе, и она, хихикая, удалилась, а я расслышал, как она пробормотала: «Балбес!»
С той поры, пользуясь всевозможными предлогами, она заходила в лавку по пятьдесят раз на день и преуморительно жеманилась, благодаря чему я легко мог заметить, что ее мнение обо мне изменилось и она не считает столь уж недостойным делом покорить меня. Но гордыня и неумение прощать обиды — эти два основных свойства моей натуры — столь закалили мое сердце против ее чар, что я пребывал нечувствительным ко всем ее ухищрениям, и, несмотря на все ее уловки, она не могла добиться от меня ни малейших знаков внимания.
Такое пренебрежение быстро рассеяло все ее благожелательные ко мне чувства, и ее сердцем завладело бешенство уязвленной женщины. Она выражала его не только всевозможными намеками, подсказанными злобой, с целью повредить мне в глазах ее отца, но и придумывала для меня унизительные поручения, каковые, по ее предположениям, в достаточной мере смирят мойнрав. Однажды она приказала мне вычистить кафтан моего хозяина, я отказался, и последовал резкий диалог, завершившийся тем, что она расплакалась от злости. Тогда вмешалась ее мать и, расследовав дело, порешила его в мою пользу, хотя этой услугой я был обязан отнюдь не уважению или вниманию ее ко мне, но исключительно желанию унизить дочь, которая по сему поводу заметила, что, как бы ни был человек прав, иные люди никогда не воздадут ему должного, но, конечно, есть у них для этого свои основания, и кое-кто осведомлен о них, однако же презирает их жалкие ухищрения. Эти многозначительные словечки «кое-кто» и «иные люди» побудили меня в дальнейшем внимательнее наблюдать за поведением моей хозяйки, и вскоре у меня уже имелись причины полагать, что она почитает свою дочь соперницей в любви капитана О'Доннела, проживавшего в их доме.
Тем временем я завоевал своим усердием и познаниями доброе расположение моего хозяина, который частенько восклицал по-французски:
— Mardie! C'est tin bon garcon![31]