Поскольку мне не терпелось узнать причину ее бедственного положения, она призналась, что была по профессии женщиной легкого поведения; что во время своих похождений заразилась опасной болезнью, столь распространенной среди ее сотоварок; что недомогание усиливалось с каждым днем, и она стала омерзительна самой себе и внушала отвращение другим, после чего решила удалиться в какое-нибудь укромное местечко, где могла бы, не привлекая к себе внимания и расходуя возможно меньше, заняться лечением; что она остановила свой выбор на этом уединенном убежище и отдала себя в руки печатавшего публикации врача, который, высосав из нее все деньги, какие она имела или могла добыть, покинул ее три дня назад в еще худшем состоянии, чем раньше; что, за исключением бывшей на ней одежды, она заложила или продала все свои вещи, чтобы удовлетворить этого хищного шарлатана и утихомирить квартирную хозяйку, грозившую, тем не менее, выбросить ее на улицу.
Потолковав о подробностях этой истории, я посоветовал ей поселиться в одной комнате со мной, благодаря чему расходы уменьшатся, и обещал ей, что займусь ее лечением, равно как и своим, а в это время она будет пользоваться теми же удобствами, какие я могу позволить себе. Она приняла мое предложение с искренней признательностью, и я немедленно приступил к исполнению плана. В ней я нашел не только приятную собеседницу, чьи речи утоляли мою печаль, но и заботливую сиделку, служившую мне с безграничной преданностью и любовью. Однажды, когда я выразил удивление, как могла женщина столь красивая, рассудительная и просвещенная (ибо у нее были все эти преимущества) дойти до такой постыдной и жалкой жизни, как жизнь проститутки, она ответила со вздохом:
— Вот эти-то качества и были причиной моей погибели.
Этот примечательный ответ столь разжег мое любопытство, что я попросил ее поведать мне подробно историю ее жизни, и она согласилась, начав так:
Глава XXII
История мисс Уильямс
Мой отец был видным купцом в Сити, который понес в своем деле весьма значительные потери и уединился на старости лет с женой в небольшое поместье, приобретенное им на последние крохи его состояния. В ту пору — мне было всего восемь лет от роду — меня оставили в Лондоне, чтобы дать мне образование, и поселили у моей тетки, строгой пресвитерианки, ограничившей меня столь тесным кругом так называемых ею «религиозных обязанностей», что в скором времени мне надоели ее поучения и я постепенно прониклась отвращением к тем добродетельным книгам, какие она давала мне ежедневно для прочтения.
Когда я подросла и обрела привлекательную внешность, я завязала много знакомств среди представительниц моего пола; одна из них, посетовав на стеснения, от которых я страдала вследствие узости взглядов моей тетки, сказала мне, что теперь я должна отбросить предрассудки, впитанные мною под ее влиянием и по ее примеру, и научиться мыслить самостоятельно; для этой цели она советовала прочесть Шефтсбери, Тиндала, Гоббса{38} и все книги, примечательные своими уклонениями от старого образа мышления, чтобы, сравнивая их, я в скором времени могла создать свою собственную систему. Я последовала ее совету, и то ли благодаря моему предубеждению против книг, прочитанных ранее, то ли благодаря ясной аргументации этих новых моих наставников — не знаю, но я изучала их с удовольствием и вскоре стала убежденной свободомыслящей. Гордясь своими достижениями, я в любой компании пускалась в рассуждения, и с таким успехом, что очень скоро приобрела репутацию философа, и мало кто осмеливался вступать со мной в спор. Такая удача сделала меня тщеславной, и, наконец, я попыталась обратить в свою веру и мою тетку; но едва успела та заметить мои уловки, как подняла тревогу и написала отцу, заклиная его, если он печется о благе моей души, немедленно удалить меня из опасных мест, где я усвоила столь греховное учение. Тогда отец вызвал меня в деревню, куда я прибыла на пятнадцатом году жизни и, по его приказанию, дала ему подробный отчет о символе моей веры, который он не нашел таким неразумным, как его изображали.
Когда меня неожиданно лишили общества и столичных увеселений, мной овладела меланхолия, и прошло некоторое время, прежде чем я научилась находить прелесть в такой жизни. Но с каждым днем я все больше и больше привыкала к одиночеству и в своем уединении утешалась прекрасной библиотекой в часы, свободные от домашних дел (ибо моя мать умерла три года назад), визитов или деревенских развлечений. Обладающая не столько рассудительностью, сколько воображением, я питала слишком большую склонность к поэзии и романам, и, короче говоря, в тех краях, где я проживала, все смотрели на меня как на особу необыкновенную.
Однажды вечером я с книгой в руке забрела в лес, окаймлявший проезжую дорогу неподалеку от дома моего отца, как вдруг какой-то пьяный сквайр, ехавший верхом, заметил меня и, воскликнув «Чорт возьми! Какое очаровательное создание'» — мгновенно спешился, схватил меня в объятия и обошелся со мной столь грубо, что я закричала что было мочи и оказала ему сопротивление со всей силой, какую только могли пробудить во мне бешенство и возмущение. Пока шла эта борьба, подъехал другой всадник и, увидав столь недостойное обхождение с леди, соскочил с лошади и бросился мне на помощь.