— Но это, чорт возьми, мятеж! И по военному уставу он карается смертью! — вскричал Оукем. — Позовите свидетелей.

Тут приблизились слуга Макшейна и наш юнга, которых они соблазнили и подучили. Первый объявил, что Морган, спускаясь однажды по трапу в кубрик, проклинал капитана, называл его диким зверем, которого следует затравить как врага человечества.

— О! Это важная презумпция для умысла против жизни капитана, — сказал клерк. — А почему? А потому, что она предполагает заранее задуманное злоумышление, преступный умысел a priori[57].

— Правильно! — подтвердил капитан слова этого жалкого писаки, бывшего раньше в услужении у законника. — Все будет, как полагается по закону. За это стоят и Кук и Литтлджон{48}.

Свидетельство слуги Макшейна было подтверждено юнгой, сказавшим, будто он слышал, как первый помощник заявлял, что у капитана столько же жалости, сколько у медведя, а у лекаря не больше мозгов, чем у осла. Засим был допрошен часовой, подслушавший нашу беседу на юте; он показал, что валлиец уверял меня, будто капитан Оукем и доктор Макшейн будут качаться в аду на волнах горящей серы за их жестокости. Клерк заметил, что это явное вредоносное действие, подтверждающее прежнее подозрение в наличии заговора на жизнь капитана Оукема; ибо как мог Морган столь уверенно заявлять, будто капитан и лекарь прокляты, если он не имел намерения расправиться с ними, прежде чем они успеют покаяться? Это мудрое толкование показалось крайне важным для нашего достойного командира, который воскликнул:

— Ну что вы на это скажете, валлиец? Захватили вас врасплох, братец? Ха-ха!

Морган был слишком джентльмен, чтобы отрекаться от своих слов, но решительно отрицал истинность комментариев. В ответ на это капитан с важностью подошел к нему и со свирепой миной сказал:

— Итак, мистер сукин сын, вы сознаетесь, что честили меня, называя медведем и зверем, а также проклинали. Тысяча чертей! Я бы охотно судил вас военным судом и вздернул, пес вы этакий!

Тут Макшейн, нуждавшийся в помощнике, просил Капитана по свойственной ему доброте простить Моргана при условии, если он, преступник, изъявит такую покорности, какая соответствует важности его преступления. На это камбро-бритт{49}, который в данном случае не изъявил бы покорности и самому Великому Моголу{50}, окруженному стражей, поблагодарил доктора за его вмешательство и признал, что он, Морган, был неправ, назвав образ и подобие «пожие» зверем.

— Так как, — сказал он, — я применял метафоры, притчи, сравнения и опразы. Мы ведь опозначаем кротость ягненком, разврат — козлом, хитрость — лисой, невежество мы уподопляем ослу, жестокость — медведю, а пешенство — тигру… Вот и я употрепил эти аллегории, чтопы выразить мои чувства (опратите внимание!), и от того, что я сказал перед погом, я никогда не отрекусь перед человеком или зверем!