С утра 28 июля пьяные СС-овцы и гестаповцы начали врываться в дома гетто и сгонять людей к черным грузовикам. Стариков и больных пристреливали на месте. В хирургическом отделении больницы они вырезали всех больных. Мы, группа товарищей, прятались в специально для нас построенном укрытии. Каменщик Моисей Бойкин за одну ночь пристроил к капитальной стене чердака инфекционной больницы вторую стену. И вот здесь, среди вороха платья тифозных больных, мы четверо суток стояли вооруженные, готовые в любую минуту броситься на злодеев. Отсюда нам было видно все гетто, перед нашими глазами разыгралась трагедия этих дней. Враг не обнаружил наше укрытие.
Кончается день. Ждем возвращения рабочих колонн. Однако, вот уже ночь, а в гетто — ни малейшего признака человеческого существования. Рабочих колонн тоже нет. Неужели это конец гетто? Но вдруг пустынные улицы прошивает град трассирующих пуль. Со всех сторон строчат пулеметы.
С наступлением утра бойня возобновилась с еще большей жестокостью. Гестаповские бандиты забрасывали гранатами каждый дом, в котором, как им казалось, мог еще кто-нибудь скрываться. Приглушенные вопли умирающих, раненых, призывающих на помощь, доносились до нас, в укрытии. Снова надвинулась жуткая ночь, с ракетами, взрывавшими кромешную тьму, с ружейной и пулеметной стрельбой, с пьяными выкриками кровожадных зверей и стонами умирающих людей, валявшихся на улицах Минского гетто.
Наступил третий день… Это уже, несомненно, конец гетто. В юденрате изверги расстреляли председателя Иоффе, его помощника Блюменштока, доктора Чарно. Единственный пункт, где еще заметны были признаки жизни, — юденрат — на третий день кровавой бойни тоже замер.
На четвертый день на улицах показались группы охраны порядка. Они стаскивали в одно место трупы. Значит, есть еще люди в гетто.
Стрельба продолжалась. Дрессированные собаки обнюхивают каждый дом, кое-где обнаруживали «малины». Полицейские банды заняты грабежом опустевших домов… Бойня окончена.
К вечеру вернулись рабочие колонны. Тихо, с поникшими головами, они разбрелись по своим домам. Потом со всех сторон послышались всхлипывания. Впервые в Минском гетто люди, не тая своей боли и муки, рыдали. Проклятия вырывались из крепко стиснутых до сих пор губ. Люди вернулись в гетто круглыми сиротами, лишившимися родителей, жен, детей…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
С одной из первых рабочих колонн в гетто пробралась связная от городского комитета, русская девушка Мария Горохова. Через нее мы передали первые сведения о страшной бойне и категорическое требование спасти последнее, что осталось.
Утром следующего дня из городского комитета был получен приказ: уполномоченному городского комитета в гетто тов. «Скромному»[8] предлагается покинуть гетто и перейти в непосредственное распоряжение городского руководства.