У фрау Пресслер вышел весь бисер, и томно попросила она доктора почитать ей вслух, — как — «помнишь, во время нашей Hochzeitreise», — но доктор буркнул: «глупости», подсунул ей кучу раскрашенных carte-postale: — «Ты давно уже никому не писала» — и до живота толстого ушёл в типографские дебри «Neue Freue Presse».
И проглотив разочарованно-грустный вздох, стала плести фрау Алиса готическую вязь поклонов, приветствуя «из волшебного уголка под аметистовым небом» милую Гретхен, дорогого Отто и любезную Шарлотту.
Лауридс Рист изучал расписание римских поездов.
31-го утром, ещё раз, в последний раз, угроза повисла над «Конкордией»: Мадлена вытащила на балкон проветривать княжеские чемоданы, а в десятом часу вечера принесли княгине из Сорренто телеграмму.
Никто не видел, как у себя в комнате княгиня терзала жёлтый без вины виноватый телеграфный листок, никто не слышал, как у себя в комнате всеми румынскими ругательствами обрушивалась княгиня на какого-то импотентного старикашку Афанасиу и на какого-то поганого ростовщика Магуреску, только фоксик «Mon coeur» своими собственными, собачье-преданными боками почувствовал всю тяжесть денежной неудачи.
И утром, первого апреля, сказала княгиня, очищая апельсин, что всю ночь она провела в тягостном раздумьи и поднялась с постели с твёрдым решением ни в коем случае пока не расставаться с этим очаровательным уголком, где столько милых, обворожительных людей. Ни за что, невзирая на все ветры.
И господин советник осклабился за всех, и фрау Берта нервным движением стиснула десертный ножик, точно последнее орудие защиты, и вполголовы обернулась к столику Лауридса Риста.
Но столик Лауридса Риста пустовал: хозяин его дежурил на marino, поджидая парохода из Неаполя.
И того же первого апреля в шестом часу дня подкатил к голубой ограде покатогрудый запылённый «Бенц».
И поспешил Пипо Розетти к выходу поглядеть, кого это господь бог, не забывающий своего Пипо, подкинул «Конкордии».