Не шевельнув бровью, очень спокойно и преблагоразумно она ответила:
— Я не доктор. Позовите доктора.
Режиссер Соловьев зарисовал еще одну глубоко драматическую сцену. Вечер после премьеры «Гамлета». Мочалов имел огромный успех. Он переживал высокое и радостное напряжение. Он глубоко взволнован. Волнение, то творческое воодушевление, которое не покидает артиста и по окончании представления, продолжало гореть в нем. Публика разошлась. Мочалов, окруженный товарищами, вышел из театра. На нем была низенькая бархатная шляпа с меховым околышем и небрежно надетая медвежья шуба. Он шел тихо, весело разговаривая с артистами. Они поздравляли его. Он благодарил их за участие в спектакле. Лицо его сияло. Вдруг из кареты, стоящей у подъезда, раздался сердитый женский голос:
— Павел Степанович, что ж ты не идешь? Ты с ума сошел. Заставляешь нас столько времени дожидаться!
Мочалов вздрогнул всем телом, и на его лице, за минуту счастливом, выразилась мучительная, безысходная тоска. Он молча сошел со ступенек и сел в карету.
Стоящий тут же М. С. Щепкин с каким-то ожесточением плюнул вслед уехавшей карете и вполголоса проговорил:
— О, злая баба! Заест она человека.
Сохранились рассказы, рисующие Мочалова в домашней обстановке. Так, режиссер Соловьев вспоминает, как он отправился к Мочалову — это происходило уже в сороковых годах — по поручению М. Д. Львовой-Синецкой: она очень хотела, чтобы Мочалов, давно не появлявшийся на сцене, участвовал в ее бенефисе.
Мочалов жил тогда вместе с Бажановыми в довольно большом доме. В темной прихожей Соловьев разбудил задремавшего слугу, которого Павел Степанович называл своим Лафоре — по имени той знаменитой кухарки Мольера, которая являлась первой слушательницей новых пьес великого комедиографа. «Лафоре» пошел докладывать Мочалову о приезде гостя. Через несколько минут одна из комнат осветилась, Соловьев вошел в залу, потом в гостиную. В комнатах было очень холодно, веяло чем-то нежилым, неласковым. Вскоре вошел Мочалов, опираясь на плечо «Лафоре».
Он очень похудел, его волосы в беспорядке падали на лоб, глаза горели лихорадочным огнем, руки и ноги тряслись. Он тяжело опустился в кресло.