- Ах, Basile! - прервала, жеманясь, капитанша. - Какие вы все слова говорите, точно бог знает какой...
Тетушка княгиня Шелопаева сколько раз вам говорила, что нехорошо. Нас, право, не знаю, за кого примут, в особенности в дороге, в таком костюме; я, как нарочно, не надела бархатного бурнуса; матушка говорила надень, а я и забыла. Ах, кстати: ты знаешь, ma soeur [Сестра (фр.)], - продолжала она, обращаясь к сорокалетней нахмуренной спутнице, очевидно, старой деве, пропитанной уксусом всех возможных обманутых ожиданий, - знаешь ты: мне из Петербурга пишет Eudoxie, что высылает мне манто клетчатый и розовую шляпку с плюмажем? Да все, ma chere [Дорогая (фр).], зовет в Петербург. "Что же, говорит, вы обещаете, а не едете... Мы так стосковались, и тетушка княгиня Шелопаева все об вас спрашивает". - Капитанша обратилась к офицеру: - Вы, верно, тетушку мою знаете, княгиню Шелопаеву?
- Нет, я незнаком.
- Помилуйте, как же это? К ней вся знать ездит.
У ней дом открытый, высшее общество бывает. Вы, верно, о ней слыхали?
- Может быть.
- Верно. Она известная там дама.
Девочка запищала:
- Каши хочу, хочу, хочу! Хочу каши!
- Перестань, - заревел капитан, - сейчас перестань, а то высеку, право, высеку, стыдно будет, при всех высеку.