- Умерла,- повторил ещё раз Танкред. Казалось, что плеск волн повторял грустное слово, отражённое бесконечно в тихом умирании заката.
- Но я не верил её смерти.
- Не верили? О, Танкред! Но ведь её похоронили?
- Её похоронили, да,- но я ждал. Ждал чуда. О, Имогена, я был слишком юн тогда. Я не мог бороться с волею династии, с волею правительства моей страны. Она не была рождена принцессою. О, она могла бы родиться богинею! Такая же невинная, такая же трогательная прелесть, как ты, Имогена!
Имогена вздрогнула, низко склонила голову, и лицо её нежным пламенело румянцем.
- Я ждал,- продолжал Танкред.
- Её? Из-за гроба?
- Да, милая Имогена. То была юношеская мечта, скажете вы. Но я верил в неё свято. Потом я много путешествовал, я узнал много тайн, доныне всё ещё неведомых бедной европейской науке, и то, что было безумною мечтою моей юности, стало потом сознательным убеждением. И я стремился жадно к лазурным берегам, потому что я поверил в переселение душ.
- Боже мой, что вы говорите! - воскликнула Имогена.- Разве не грех такое языческое убеждение?
- Какой же грех, Имогена! - возразил Танкред.- Когда является любовь, движущая миры, тогда тает грех, как воск, и меркнет святость. Я знал, Имогена, что любовь, такая пламенная, такая чистая любовь, моя любовь, её любовь не может быть слабее смерти.