Федосья смотрела на барыню неподвижными, округлившимися от страха глазами.
— Чем не хорошо? — с досадой спросила Серафима Александровна, невольно подчиняясь неопределенному беспокойству.
— Да так уж, не хорошо, не гоже, — сказала Федосья, и лицо её выражало непоколебимую уверенность.
— Говори, пожалуйста, толком, — сухо приказала Серафима Александровна, — я ничего не понимаю.
— Да так, барыня, примета такая есть, — вдруг застыдившись, объяснила Федосья.
— Глупости, — сказала Серафима Александровна. Ей не хотелось больше слушать, что это за примета, что она предвещает. Но стало как то не то, чтобы страшно, а жутко, — и оскорбительно, что какая-нибудь, очевидно, нелепая выдумка разбивает милые мечты и томительно тревожит.
— Что-ж, известно, господа приметам не верят, а только нехорошая примета, — заунывным голосом говорила Федосья, — прячется барышня, прячется…
Вдруг она заплакала, всхлипывая в голос.
— Прячется, прячется, да и спрячется, ангельская душенька, в сырую могилку, — приговаривала она, вытирая слезы передником и сморкаясь.
— Кто это тебе наговорил? — строгим и упавшим голосом спросила Серафима Александровна.