Митя развел руками с видом недоумения и как-то глупо рассмеялся. Он начал говорить, как и они, так же тихо, но они слышали, — привыкли к тихому.
— Я тоже училась, в прогимназии, — сказала Дуня. — Теперь не хожу. Вот, Бог даст, еще шесть месяцев туда похожу, сдам экзамен на сельскую учительницу. Получу место, — поедем с мамочкой в деревню.
— Всё несправки наши; обносились совсем, — угрюмо сказала мать. — Скареды наши хоть бы юбчонкой помогли.
— Без них обойдемся, мамочка, — спокойно возразила Дуня. — Это мамочка про нашу родственницу одну, — объясняла она Мите. — У нее муж на хорошем месте. Только им самим много надо, — у них дети.
— Я им помогала, — с раздражением говорила мать. — Как они нуждались, нашего с Дунечкой немало им пошло. Себя обрывала, потому что я к чужому горю очень восприимчива. Вдруг она теперь все забыла. Вот это меня и возмущает. Помилуй скажи! Заработка такая хорошая, и сейчас человек о себе зазнается.
— А вы у них бываете? — спросил Митя.
— Пошли с Дунькой на днях, — ответила старуха, досадливо усмехаясь своим воспоминаниям. — Приняли, хаять нечего, по-хорошему, — рассказывала она, — и сейчас это закуска. Чего-чего не наставили на столе! А пошли домой, хоть бы тебе, скажи, рваную тряпчонку дали!
— Мамочка! — с тихим укором сказала Дуня.
— Зная свою родную сестру в такой нищете, в бедности, — продолжала не слушая мать, — и они не могут какой-нибудь пятеркой, десяткой, чтоб перевернуться! Закусок рублей на десять, а мы с голоду помираем.
— Мамочка! — опять сказала Дуня погромче и решительнее.